Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ

Откровение 3:21
"Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел со Отцем Моим на престоле Его"

Поражение - постоянный спутник жителей последнего времени. Несмотря на то, что они кажутся себе победителями, люди современности находятся в порабощении "лукавого", побеждаемые своими грехами, привычками и наклонностями. Нет ничего омерзительней порабощенного победителя, который свои пороки провозглашает добродетелью. "Самые христианские" страны старого и нового света в погоне за демократией насаждают пороки свойственные Содому и Гоморе. Господь говорит: "побеждающему дам сесть со Мною".

Благодарность

Благодарю всех братьев и сестер, принявших участие в голосовании за мою кандидатуру в Общественную Палату РФ.011414014029_large340

ПАМЯТНЫЕ СТРАНИЦЫ

Хрущёвская антирелигиозная кампания.

Это материал из Википедии,он предоставлен Энциклопедии ЕХБ его основным автором, А. Дементьевым (Admin).
Хрущёвская антирелигиозная кампания — период обострения борьбы с религией в СССР, пик которого пришелся на 1958—1964 годы. Названа по имени руководителя страны в то время — Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва. Именно Хрущёву приписывается[1][2][3][4] якобы данное в конце 1950-х годов публичное обещание к концу семилетки (к 1965 году) «показать последнего попа по телевизору».
Многие исследователи и религиозные деятели полагают, что хрущёвская кампания стала наиболее тяжёлым временем для религиозных организаций СССР в послевоенный период.[5][6][7][8][9] Известный православный священник Георгий Эдельштейн (во время кампании он был ещё молодым мирянином) охарактеризовал её как «хрущёвский шабаш».[10]Причины

Американский историк Вальтер Заватски предположил две основные причины начала кампании. Одной из них стала борьба Хрущёва за власть. На фоне разоблачения культа личности Сталина и провозглашённого после смерти Сталина коллективного руководства страной, Хрущёв постепенно отодвинул от власти своих конкурентов и начал насаждать собственный культ личности. «Если Сталин держался сдержанно и молчаливо, то Хрущёва его неуёмная натура вынуждала „фонтанировать“ все шесть лет, пока его же собственные выдвиженцы Брежнев и Косыгин не сместили его с поста главы государства», — отмечает В. Заватски.[11]
Вторая причина носила идеологический характер. Хрущёва сильно критиковали и за десталинизацию страны, и за различные причуды. «Но он был убеждённым коммунистом и именно его преданностью коммунистической идеологии объясняются не только перегибы в образовательной и сельскохозяйственной политике, за которые Хрущёву сильно досталось, но и совершенно неоправданная с точки зрения политики атака на религию… В обоих случаях религия превращалась в ненужный балласт и чрезвычайно удобного козла отпущения».[11]
Начало
Ещё 7 июля 1954 года вышло Постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах её улучшения». В нём отмечалось оживление деятельности «церкви и различных религиозных сект» и рост числа граждан, отправляющих религиозные обряды. В связи с чем партийным, комсомольским организациям, Министерству просвещения и профсоюзам проводить антирелигиозную работу «систематически, со всей настойчивостью, методом убеждения, терпеливого разъяснения и индивидуального подхода к верующим людям».[17]
Однако, напомним, что на тот момент руководство страной было все ещё коллективным и спустя 4 месяца (10 ноября 1954) года было принято новое Постановление «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения».[18]. Оно осуждало использование клеветы, оскорблений, административного вмешательства в деятельность религиозных организаций, «вместо развёртывания систематической кропотливой работы по пропаганде естественнонаучных знаний и идейной борьбы с религией».[19] В итоге широкомасштабные гонения так и не начались.
В полной мере антирелигиозная кампания началсь лишь после XX съезда КПСС, когда власть Хрущёва укрепилась. Началом кампании можно считать выход секретного постановление ЦК КПСС «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам „О недостатках научно-атеистической пропаганды“» от 4 октября 1958 года. Оно обязывало партийные, комсомольские и общественные организации развернуть пропагандистское наступление на «религиозные пережитки».
Методы
Давление на религиозных лидеров
Центральные органы религиозных организаций в СССР были ликвидированы в ходе сталинских репрессий. Однако в годы Великой отечественной войны политика Сталина по отношению к религии смягчилась. В 1943 году по инициативе Сталина был проведён Собор епископов Русской православной церкви, который избрал митрополита Сергия (Страгородского) на Патриарший престол, а в 1944 году создан ВСЕХБ — орган, руководящий объединенными евангельскими христианами и баптистами (к которым позже была присоединена часть пятидесятников). Возобновилась также деятельность ВСАСД — Всесоюзного совета адвентистов седьмого дня (который, впрочем, в 1960 году был распущен).
Легальные религиозные лидеры оказались в сложном положении: будучи людьми верующими, они были вынуждены все время балансировать между интересами верующих и политической линией атеистического государства. С одной стороны, наличие централизованного руководства позволяло конфессиям существовать легально, что в агрессивной среде само по себе много значило. С другой стороны, стремясь и дальше оставаться легальными, они были вынуждены искать компромисса, порой заходя слишком далеко.
Так, в декабре 1959 года на Пленуме ВСЕХБ «в обстановке давления со стороны внешних»[20] были приняты два документа: «Положение о Союзе евангельских христиан-баптистов в СССР» и «Инструктивное письмо старшим пресвитерам ВСЕХБ». Там рекомендовалось ограничить допуск к крещению молодежи до 30 лет, не приводить на богослужения детей, «изжить» выступления приезжих проповедников, домашние собрания, поездки в другие общины, помощь нуждающимся и даже декламацию стихов. От пресвитеров требовалось «сдерживать нездоровые миссионерские проявления» (то есть фактически не проповедовать неверующим) и «строго соблюдать законодательство о культах» (то есть нести скорее юридическую, чем духовную работу).[21] Эти требования шли вразрез с вероучением и убеждениями евангельских христиан-баптистов. Недовольство в общинах этими документами, вкупе с общим недовольством методами Хрущёвской антирелигиозной кампании, повлекло за собой неожиданные и крайне нежелательные как для государства, так и для руководителей ВСЕХБ последствия в виде создания нелегального оппозиционного Совета церквей ЕХБ[22].
Давление оказывалось и на руководство РПЦ МП. После начала кампании, на протяжении 1959 года, патриарх Алексий I пытался добиться личной аудиенции Хрущёва, но безрезультатно.[23]. Встречаться ему приходилось с руководителями Совета по делам РПЦ Георгием Карповым и Владимиром Куроедовым, которые оказывали на него давление.
В 1961 году под давлением Куроедова патриарх ограничил роль настоятелей в приходах чисто богослужебно-пастырскими обязанностями, передав все хозяйственно-финансовые функции исполнительным органам религиозной общины (прихода), то есть приходскому совету и старосте, которые фактически назначались органами государственной власти.[24].Пропаганда
«Правда о сектантах», «Кому служит „слово божье“», «Мой разрыв с сектантами-трясунами» — «антисектантские» книги, изданные Приморским книгоиздательством в 1958—1959 года в рамках хрущёвской антирелигиозной кампании

До Великой отечественной войны главным органом антирелигиозной пропаганды служил Союз воинствующих безбожников. Однако во время войны он прекратил свое существование. К началу хрущёвской кампании такого единого органа не было. «Научно-теоретической» частью занималось общество «Знание», однако оно не было массовым, как Союз воинствующих безбожников. В компетенции общества «Знание» было проведение антирелигиозных лекций, обучение лекторов и подготовка методической литературы. Под эгидой общества выходил научно-популярный пропагандистский журнал «Наука и религия».
Однако основную роль в пропаганде играли не лекции, а произведения кино, литературы и вал антирелигиозных публикаций в СМИ. Советские писатели, кинематографисты, журналисты получили социальный заказ на выпуск антирелигиозных произведений.
В этот период появились повести «Чудотворная» и «Чрезвычайное» Владимира Тендрякова, «Грешница» Николая Евдокимова, «Тучи над Борском» Семёна Лунгина и Ильи Нусинова, «Спасите наши души!» Сергея Львова и другие.
По многим из них были сняты фильмы. Например, кинокартина «Тучи над Борском» стала культовым фильмом того времени, — несмотря на явные несуразности сюжета и незнание авторами объекта своего творчества (например, по ходу картины пятидесятники совершенно необъяснимо с точки зрения своего вероучения и просто здравого смысла пытаются распять главную героиню Ольгу).
Для публикаций СМИ того времени характерна была высокая эмоциональность, они больше были направлены не на доказательство истинности атеизма, а на возбуждение враждебности к верующим остальной части населения. В отношении верующих часто использовались такие эмоциональные эпитеты, как «мракобесы», «святоши», «фанатики» и т. д. (см. иллюстрации к разделам ниже).
Важная роль в пропагандистской части кампании отводилась антирелигиозным выступлениям бывших священнослужителей и верующих, отрекшихся от Бога. Большой резонанс получило отречение от Бога профессора Ленинградской духовной академии РПЦ протоиерея Александра Осипова в декабре 1959 года. Немало таких случаев было у протестантов. Газеты того времени часто печатали и перепечатывали подобные истории (статьи республиканских газет перепечатывали областные, областных — районные), многие из этих статей потом выпускались в отдельных печатных сборниках.
Некоторые из отрекшихся активно участвовали в кампании против своих бывших единоверцев: выступали свидетелями обвинения на судах против верующих (см. иллюстрацию к разделу «Уголовное преследование» — в газетной статье о процессе над верующими из Уссурийской общины ЕХБ фигурирует свидетель обвинения Юрий (Руди) Энс, который ранее был руководителем хора в этой общине), сочиняли антирелигиозную литературу. Так, бывший праволавный протоиерей Осипов до самой смерти продолжал писать антицерковные книги, — всего было издано 11 книг и брошюр этого автора.
Что заставляло верующих идти на предательство, выступая против бывших единоверцев? Вероятно, у каждого были свои собственные мотивы. По свидетельству Н. П. Горетого, пресвитера общины пятидесятников г. Находка, их местный «отреченец» Федор Мячин находился в конфликте со своей общиной из-за супружеской неверности. Работая шофером, он совершил ДТП. И местный сотрудник КГБ пообещал ему освободить его от уголовной ответственности в обмен на «разоблачения изуверов-пятидесятников». Мячин согласился и стал автором книги «Мой разрыв с сектантами-трясунами» (см. иллюстрацию).[27]
Администрирование
Богослужение Владивостокской церкви евангельских христиан-баптистов на развалинах Дома молитвы, незаконно снесенного городскими властями в 1959 году.
Одним из главных направлений Хрущёвской антирелигиозной кампании стала ликвидация религиозных организаций на местах. Совет по делам РПЦ и Совет по делам религиозных культов (в 1965 году объединенные в один Совет по делам религий) принимали меры к снятию с регистрации (и отказам в регистрации) религиозных общин, закрытию монастырей, храмов, домов молитвы, мечетей, синагог.
В православии из действовавших в 1947 году 8 духовных семинарий после Хрущёвской кампании осталось только 3 (из них 2 — при академиях).[28] В 1963 году общее число православных приходов в СССР по сравнению с 1953 годом было сокращено более, чем вдвое. К 1961 году «регистрацию» (право совершать богослужения) имело 8252 священника и 809 дьяконов, к 1967 году священников оставалось 6694, дьяконов — 653.[29]
У ЕХБ в ряде регионов, несмотря на большое количество верующих, не было ни одной легальной общины (например, в Приморском крае). В результате общины вынужденно проводили богослужения нелегально. При этом протестантам для проведения богослужений не требовалось практически никаких специфических аксессуаров, и богослужения в крайнем случае можно было проводить и в лесу. Так, Владивостокская община ЕХБ на протяжении нескольких лет проводила богослужения под открытым небом — на развалинах дома молитвы, который городские власти снесли и запрещали восстановить.[30] (см. иллюстрацию)Финансовый пресс
Борьба с религией в значительной степени велась за счёт средств, изымаемых у самих религиозных организаций, поставленных под неослабный финансовый контроль. Значительную часть пожертвований верующих Богу приходы были вынуждены передавать в «Советский фонд мира»[31], который фактически превратился в «чёрную кассу» КПСС.[32]
«Тунеядство»
4 мая 1961 года в РСФСР был принят указ «Об усилении борьбы с лицами (бездельниками, тунеядцами, паразитами), уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни».
Этот указ широко применялся в ходе антирелигиозной кампании для борьбы со священнослужителями разных конфессий, которые, в представлении авторов указа, вели «антиобщественный паразитический образ жизни» и извлекали из своей деятельности «нетрудовые доходы». В качестве наказания указ предусматривал от двух до пяти лет высылки в специально отведенные места (как правило, отдаленные поселки со сложными климатическими и бытовыми условиями). Причем высылка за тунеядство назначалась не только по приговорам народных районных (городских) судов, но и по общественным приговорам, вынесенным коллективами трудящихся по предприятиям, цехам, учреждениям, организациям, колхозам и колхозным бригадам.[33]
Всего, по данным Совета по делам религиозных культов при Совете Министров СССР, в 1961—1964 годах было выслано в отдаленные районы более 400 верующих.[34]
Даже официальное трудоустройство не всегда спасало от высылки. Указ от 4 мая 1961 года мог трактовать официальное трудостройство как создание видимости добросовестного труда.[33]
Так, например, в Спасске-Дальнем Приморского края судили пресвитера местной общины ЕХБ Василия Стефановича Лавринова — ветерана Великой отечественной войны, бывшего начальника местного отделения милиции и коммуниста. Его обвинили в том, что он живёт на пожертвования верующих и якобы купил себе автомобиль. В ходе следствия выяснилось, что автомобиля у него нет, а есть велосипед с моторчиком, на котором он ездит на предприятие, где работает жестянщиком. Однако это не помешало устроить над ним показательный общественный суд в Дворце культуры цементников. Причем время, потраченное на хождение к следователю, ему зачли как прогулы. В итоге он был приговорен к 5 годам высылки. [35]головное преследование
Репортаж из зала суда над баптистами г. Уссурийска по сфальсифицированному делу о доведении ребёнка до самоубийства (подробнее об этом см. здесь).[36]
В октябре 1960 года был обновлен Уголовный Кодекс РСФСР. В числе новаций было изменение статьи 142 («Нарушение законов об отделении церкви от государства»), наказание по которой было увеличено до 3 лет лишения свободы. А статья 227, карающая за создание группы (в том числе религиозной), «причиняющей вред здоровью» и посягающей на личность и права граждан, предусматривала до 5 лет лишения свободы. Учитывая накал страстей антирелигиозной кампании, эти статьи нередко трактовались слишком широко.[37] В 1961—1964 годах по этим статьям были осуждены 806 верующих, при этом некоторые из них впоследствии были признаны невиновными — частично или целиком. Например, двое активистов общины пятидесятников города Мыски Кемеровской области, приговоренные к 5 годам в 1963 году, были освобождены в 1965 году. А пятеро адвентистов седьмого дня из Иркутской области, приговоренные в 1963 году к различным срокам получили досрочное освобождение или полную реабилитацию.[37]
Однако нередко против верующих использовались обычные уголовные статьи. Например, во Владивостоке трое евангельских христиан-баптистов, Шестовской, Москвич и Ткаченко, были были приговорены в 1963 году каждый к 1 году лишения свободы за хулиганство. Когда их община на развалинах снесённого по распоряжению городской администрации дома молитвы проводила богослужение, то на крыше близлежащего сарая расположилась съёмочная группа местного телевидения, которая делала съёмки для очередного «антисектантсткого» фильма. Трое верующих остановили трещащую камеру и отняли у оператора кассету, чтобы предъявить её в качестве вещественного доказательства в милиции. Именно этот поступок и был расценен как «хулиганство».[30]
Большой простор для уголовного преследования «служителей культа» давала статья о неуплате налогов (при этом их доходы финансовые органы, как правило, многократно завышали). В 1960—1961 годах за «финансовые злоупотребления» были репрессированы даже два архиерея Московской патриархии — Иов (Кресович) и Андрей (Сухенко).
Дети
Очередная антирелигиозная страница газеты «Тихоокеанский комсомолец»[38] целиком посвящена «детскому вопросу». Две статьи (от одноклассников и секретаря горкома комсомола) — отклики на поступок семиклассницы Любы Мезенцевой, отрекшейся от родителей-пятидесятников и выразившей желание жить в детдоме. Ещё одна статья — о лишении верующего родительских прав по общественному приговору трудового коллектива
Принятая на XXII съезде Программа КПСС предусматривала, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм. Соответственно, предполагалось, что современная молодежь будет жить в условиях, где нет места религии. Поэтому особое внимание уделяллсь атеистическому воспитанию детей. В школе естественные науки и история преподавались с атеистических позиций. Атеизм прививался (в основном, успешно) в пионерской и комсомольской организациях.[39]
Сложнее было с детьми верующих, которые получали религиозное воспитание в семье. Этот вопрос мог решаться путем провоцирования конфликта между детьми и родителями. Так, например, когда в январе 1961 года в г. Находка семиклассница Люба Мезенцева отреклась от родителей-пятидесятников и высказала пожелание жить в детдоме, то и одноклассники, и руководство школы, и комсомольское руководство выступили в её поддержку (см. иллюстрацию — газетную статью[38]).
Другой, ещё более радикальной мерой, стало лишение верующих родительских прав. Особенно часто это практиковалось в отношении тех конфессий, которые были причислены к «изуверским» (пятидесятники, адвентисты-реформисты, свидетели Иеговы).[40] В одном только Красноярском крае в 1961—1964 годах у верующих родителей было отобрано 25 детей.[41] В Ленинграде у семьи баптистов Микрюковых отобрали шестерых детей и передали под опеку 23-летнему Роберту Малозёмову, отрекшемуся от веры.[42] В 1964 году в городе Зелёный Днепропетровской области семью адвентистов Залозных лишили родительских прав на четырёх сыновей (8-13 лет) из-за того, что мальчики не посещали школу по субботам.
Сотрудничавшая с Московской хельсинкской группой правозащитница Лидия Воронина, побывавшая в 1976 году у пятидесятников Находки, писала потом:
«Известны многие случаи насильственного отбирания детей у родителей и помещения их в интернаты. Дети Воевых (1961, Находка) несколько раз убегали из интерната, но их вылавливали с собаками и отправляли обратно. Известен также случай, когда власти решили отобрать ещё не родившегося ребёнка по достижении им 9-месячного возраста».[43]
Процедура изъятия детей зачастую происходила путем инспирирования приговоров общественных судов, а самих верующих при этом выставляли безумными и злобными фанатиками
Реакция верующих

Советская власть давила на верующих не только «снаружи», но и «изнутри» — используя для этого религиозных лидеров. Они, ища компромисса с властью, принимали порой решения, идущие вразрез с интересами своей конфессии.[22]
В результате у протестантов возникло мощное оппозиционное движение, приведшее к расколу ВСЕХБ и формированию альтернативного межцерковного органа — Совета Церквей ЕХБ (СЦ ЕХБ). Во главе этого движения стояли молодые пресвитеры — Г. К. Крючков, Г. П. Винс и другие.
Как отмечает историк Елена Панич, «в среде евангельских христиан-баптистов возникло фактически две точки зрения касательно запрещенного служения. Одна из них неофициально воплощалась ВСЕХБ и состояла в том, что запрещающие документы „не вечны“[44], поэтому если поместным церквям удастся в практике повседневной жизни их нарушить без особого для себя ущерба, то это состояние можно считать нормальным. Вторая точка зрения не сразу, но постепенно, сформировалась в среде оппозиционного движения и активно проповедовалась сторонниками Совета церквей. Она состояла в том, что необходимо организовать массовое движение верующих с требованиями изменить советское законодательство. Но для этого, по их мнению, необходимо было сначала искоренить то приспособленчество служителей ВСЕХБ, которое позволяло этой институции существовать в условиях тоталитарного государства и которое Совет Церквей считал греховным отступлением от Божьей истины».[14]
СЦ ЕХБ впервые заявил о себе в 1961 году (на тот момент стоящие во главе движения пресвитеры именовались «Инициативной группой»), а к 1963 году окончательно сформировался и выпустил первый номер своего официального печатного органа — журнала «Вестник Спасения» (выходящего под названием «Вестник Истины» и поныне). Количество верующих в церквях, входящих в СЦ ЕХБ, исчислялась десятками тысяч. (По некоторым оценкам, в пиковый период оно превышало 100 тысяч человек. Например, В. Заватски, оценивал численность в 155 тысяч человек.[45])
СЦ ЕХБ игнорировал советское законодательство о религии. Было создано издательство «Христианин» — сеть подпольных типографией в разных уголках СССР, печатавших духовную литературу сначала примитивными гектографами («синькой»), а затем на более высоком полиграфическом уровне. При СЦ ЕХБ был создан Совет родственников узников — орган, оказывающий помощь верующим, в результате гонений оказавшимся в местах лишения свободы, и их семьям. Практически все церкви, входящие в СЦ ЕХБ не имели регистрации (позднее отсутствие государственной регистрации церквей стало принципиальным требованием к церквям). Богослужения проводились по квартирам, частным постройкам, а иногда и на поляне в лесу.
Похожие движения, хотя и не столь массовые, возникли и в других конфессиях. У пятидесятников появилось братство нерегистрированных общин ныне оформленное как Объединённая церковь христиан веры евангельской. Кроме того, у пятидесятников получило распространение движение «эмиграционников». Движение «нерегистрированных» имело место и у адвентистов седьмого дня. У православных существовавшие ещё с 1920-х годов «катакомбные общины» пополнялись священниками, лишенными регистрации и возможности служить легально при Хрущёве.[46]
Реакция общества

Антирелигиозная кампания оставила глубокий след в общественном сознании.[39] Советские обыватели, не имея объективной информации, принимали пропагандистские утверждения за правду. После фильмов вроде «Тучи над Борском» и ему подобных граждане готовы были поверить в любые рассказы об «изуверствах» верующих, особенно «сектантов». Естественно, это вызывало негативное отношение к верующим даже на бытовом уровне.
Так, Варвара Горетая (жена пресвитера пятидесятнической общины г. Находка Н. П. Горетого) после отправки мужа в исправительно-трудовой лагерь, осталась одна с шестью детьми и долго не могла найти работу. Потом все-таки сумела устроиться санитаркой в детской больнице. Через некоторое время главврач больницы сказала ей: «Я бы с удовольствием перевела Вас на кухню, там очень нужны такие честные и умелые люди, но не могу, так как Вы баптистка (баптистами часто называли всех „сектантов“, будь они хоть адвентистами или пятидесятниками), и люди знают, что Вы можете отравить молоко». Это говорилось многодетной матери, растившей детей в очень тяжелых условиях![43]
Впрочем, иногда антирелигиозная пропаганда имела и обратный эффект, пробуждая в людях интерес к верующим. Н. П. Горетой вспоминал: «Органы КГБ в газетах „Находкинский рабочий“, в краевой „Правде Дальнего Востока“ обливали нас, дальневосточных пятидесятников, большими ушатами самой зловонной грязи. Но „не бывает худа без добра“ — так гласит старая русская пословица. О наших молитвенных собраниях в Находке, в поселке, именуемом Американка, мало кто знал. А поскольку в газетах был адрес нашего молитвенного дома, то многие заинтересовались, что мы за люди».[47]
Итоги

В 1964 году, еще до отстранения Н. С. Хрущёва от власти (октябрь 1964 года), антирелигиозная кампания пошла на спад.[48]. (Возможно, что инициатива по ее затормаживанию исходила не от самого Хрущёва). Атеистическое государство не смогло одолеть религию очередным «кавалерийским наскоком», — «последнего попа по телевизору» советским гражданам так и не довелось увидеть.[49]. Однако стабильность выстроенных в послевоенное время отношений между государством и верующими была нарушена: государство получило крайне нежелательные для себя нелегальные организации вроде СЦ ЕХБ и его аналогов в других конфессиях, состоящие из людей глубоко убежденных в своей правоте, жертвенных и дисциплинированных.[22] До самого падения советской власти государство так и не смогло справиться с этими организациями.[22]
Антирелигиозная кампания показала, что уничтожить веру в людях крайне сложно, и впредь советское государство вынуждено было вести себя более осмотрительно.[50]
Интересные факты
Несмотря на признанный талант, жизнь актрисы Инны Гулая, сыгравшей главную роль в пропагандистском «антисектантском» фильме «Тучи над Борском», сложилась трагически. Её муж, сценарист Геннадий Шпаликов повесился в 1974 году. Сама Инна Гулая также в 1990 году (в 50-летнем возрасте) умерла, приняв смертельную дозу снотворного. Единственная дочь Инны Гулая, Дарья Шпаликова, также стала актрисой, но оказалась не востребована в профессии, играя, в основном, третьестепенные роли. По данным СМИ, она в последние годы в содержится в лечебном учреждении психического здоровья и якобы стала жертвой квартирных аферистов.[51]
По воспоминаниям Виктора Николаевича Горетого (сына Н. П. Горетого, являвшегося пресвитером общины пятидесятников г. Находки Приморского края), отрекшийся от единоверцев и написавший пропагандистскую брошюру «Мой разрыв с сектантами-трясунами» Фёдор Мячин оставил свою семью — жену-пятидесятницу и детей. После падения «железного занавеса», его семья эмигрировала в США. В начале 2000-х годов по приглашению простившего его сына в США уехал и сам Фёдор Мячин.[52]
Для пятидесятнических семей Ващенко и Чмыхаловых из города Черногорска Красноярского края хрущёвская антирелигиозная кампания закончилась только в 1983 году, после пяти лет добровольного заточения всемером в небольшой комнате в подвале посольства США в Москве. До этого на протяжении двух десятилетий на долю членов этих семей выпали стычки с милицией, тюрьмы, лишение родительских прав, содержание в психбольнице. Американские дипломаты, не имея разрешения советской стороны, долго не могли вывезти их из СССР, но и сдать милиции не решались, поскольку в США общественное движение в поддержку «Сибирской семерки» (как Ващенко-Чмыхаловых прозвала американская пресса) было столь же сильно, как в СССР — движение в поддержку Анджелы Дэвис)[53].
Nikita_Khruchchev_Colour

ПОЧЕМУ НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ОЧЕНЬ ЛЮБЯТ РАДУГУ?

Совсем не как "Завет человека с Богом".

"Не ложись с мужчиною, как с женщиною, это мерзость." Лев. 18:22

Очень ярко и слишком точно, как луч света в темном царстве греха.
Но люди придумали призму толерантности.
Если посмотреть через эту призму на 7-ю заповедь "не прелюбодействуй": то все выглядит в нарядном красном цвете.
А совместное проживание 2-х женщин (что даже Богу не пришло на ум) выглядит все в розовом.
Ну а главный грех, запрещенный в приведенном тексте, у людей в голубом, видимо от цвета небес, куда им путь заказан, если не покаются.
НЕ ОСКВЕРНЯЙТЕ СЕБЯ НИЧЕМ ЭТИМ. Лев. 18:24
raduga03

СКОЛЬКО ЕВРЕЕВ ВЫШЛО ИЗ ЕГИПТА?

"И отправились сыны Израилевы из Раамсеса... 600 000 пеших мужчин, кроме детей. И множество разноплеменных людей вышло с ними." Исх. 12:37-38

Какое количество народа вышло из Египта?
Уважаемые еврейские ученные, помогите посчитать. Что стало с разноплеменными народами?

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ОДЕЖДЫ ИОСИФА.

"И доводил Иосиф худые о (братьях) слухи до отца их" Быт. 37:2
" И возненавидили его (братья). Быт. 37:4
Надо же как его братья похожи на русских!
А может быть вообще на всех людей?
Прилично ли доносить о худых слухах отцу или начальству?
За самую хорошую статью на эту тему предоставлю возможность посидеть со мной в квартире ( под домашним арестом)) или еще что нибудь)))

Молодежь 70-х. Часть 15.

Прибыли мы на тюремный двор часов в десять вечера. Я был уверен, что нас сразу определят в камеры, но я ошибся. Только несколько человек, которые под предварительным следствием уже были сразу отправились по своим камерам. Нас вновь прибывших заперли в специальный бокс и началось томительное ожидание. Оказывается, процедура приема новичков – это не быстрая процедура и сотрудники тюрьмы не торопились ее начинать, а дождались окончания своей смены – двенадцати ночи. А мы ждали: кто-то прислонился к стене, кто-то сидел, кто-то стоял предаваясь тягостным мыслям и воспоминаниям. Где-то в первом часу нас начали «приходовать». «Прием начался»: стандартные вопросы, фотографии в анфас и в профиль, «игра на пианино» - получение отпечатков пальцев. Мажут пальцы краской и на специальных бланках в нужное место эти отпечатки необходимо поставить. Потом раздевание и медицинский осмотр. «Снимай трусы!» - говорит немолодая уже женщина. Посмотрев все интимные места заключает: «Болезней нет». Кто-то стал жаловаться на свои разного рода болезни, на что было сказано: «Все болезни остались на свободе, а здесь вы все здоровы». С этим никто почти не спорил. Тюремная аптека того времени была очень проста: какую-то белую таблетку разламывали пополам и говорили: вот одна половина от желудка, а вторая от головы и смотри не перепутай. После всей этой нудной процедуры, которая не спешно продолжалась до утра, меня отправили в камеру. Камеры делились: для тех, кто был под следствием и для тех, кто осужден первый раз и будут ожидать кассации. Кассация – это жалоба на приговор и дальнейшее рассмотрение этого приговора судом высшей инстанции. В то время оправданий судом высшей инстанции обычно не выносилось, как впрочем и сейчас. И вот этот период рассмотрения жалобы, который продолжался месяц, а иногда два месяца, заключенный находился в камере ожидая решения своей участи, а после этого начинались длинные дороги этапа. Я тоже написал кассацию и примерно два месяца ждал решения, после чего был отправлен на пересылку. А пока я был помещен в камеру 121, где было человек пятьдесят-шестьдесят. Это была комната квадратная примерно шесть на шесть метров и там рядами стояли двухэтажные нары. Когда я вошел в камеру, то уже все проснулись. Был сыгран подъем и заключенные были посчитаны. Ко мне подошли двое: «Кто ты?» Ответил: «Я баптист». «А Румачика знаешь?» «Петра Васильевича?» Здесь картинка сложилась. Если бы я просто сказал знаю, то расспросы бы продолжились. Но я назвал имя и отчество. «Это хороший человек», - сказал старший по камере, указывая на меня. «Ему место у окна, подвиньтесь». Так я сразу попал в привилегированные и было приятно, что баптисты до меня протоптали хорошую дорогу в тюрьмах Советского Союза. Сокамерники стали меня расспрашивать о моей вере и эти беседы не кажется прекращались потом все время. Так я включился в тюремно-образовательную программу, которая потом мне очень пригодилась в жизни. Старший по камере, зная, что я здесь первый раз, рассказал мне правила, которые необходимо было соблюдать. Например, очень важно, когда кто-то сидит за столом и ест, не ходить в это время в туалет. Все находилось в одной камере и если люди едят, а ты сел на толчок, тут же раздаются злобные голоса: «Гаси парашу!» В камере нет сливного бачка, а есть кран на трубе, через который постоянно течет вода и когда человек сидит на параше, то вода шумит. «Гаси парашу» это значит - выключи кран. Рядом находился умывальник и кран с холодной и горячей водой. Горячую воду подавали утром и вечером, примерно на час. Чай нам давали в виде заварки – какая-то темная жидкость была, а горячую воду добавляли уже сами. Рацион был скудный: 400 грамм хлеба на день и три кусочка сахара. Утром давали какую-то кашу и разливали заварку в кружки. В обед был суп и что-то на второе, а вечером опять каша. Вот весь рацион. Когда открывался «волчок» - маленькое окошко на двери камеры, то все заключенные выстраивались со своими мисками. Подали пищу и дальше каждый устраивался кто где смог. За столом мест конечно не хватало и кто-то устраивался у стены или на полу. Дозволялись в камере игры – шахматы, домино. В карты нельзя было играть, но карты были в каждой камере. По середине в камере был проход от окна до двери – это было шесть метров. Движение по этому проходу не прекращалось, люди постоянно шли гуськом друг за другом. Была тюремная библиотека и заключенные могли читать книги. Я в камере перечитал Л.Н. Толстого. Его роман «Воскресенье» поразил меня описанием тюрьмы того периода и подумалось о том, как много общего между тем временем и нынешним и практически ничего не менялось в России с тех времен. Естественно, никакой религиозной литературы не разрешалось. И никакой переписки не было, до того времени, пока не утвердили приговор. Заключенным разрешалась одна вещевая передача и одна продуктовая, не более пяти килограмм. Спал я на матрасе и это было не просто: нужно было извернуться и как-то найти место между кочками. Выдали мне одеяло, две простыни, майку, трусы – это то, что положено заключенному и то, что менялось один раз в неделю после посещения бани. Подъем был в шесть утра. Включалось радио, которое потом работало до отбоя. Через время заключенные выстраивались в две шеренги и был пересчет. Как правило все совпадало. Бежать из тюрьмы никому не удавалось. Говорят, что из этой тюрьмы бежал знаменитый революционер Ф.Э. Дзержинский. Вот и мне довелось ходить по тем дорогам, по которым ходил Дзержинский и многие заключенные, в различные периоды российской истории. Так начались мои тюремные скитания, которые закончились ровно три года спустя. Я отсидел как говорят: от звонка до звонка, без всяких скидок и амнистий, хотя за этот период амнистий было несколько.

Молодежь 70-х (13-я часть) Тюремное преследование.

    

Тюремное преследование 60-70х никогда не прекращалось. Касалось оно в основном Совета церквей, того что называлось «незарегистрированным братством» или «инициативниками». Поскольку мы дружили со всеми, включая все руководство, то их преследование касалось и нас. Мы приобретали определенный опыт. Встречали некоторых братьев из тюрьмы. Видели, как делает это молодежь. Цветы, специальное богослужение, воспоминания о пережитом, благодарности Богу за возвращение... И новые узы, которые не заставляли долго ждать, ведь вернувшиеся из тюрьмы не собирались менять свою жизнь и отойти от служения. Как правило, это был образец стойкости и последовательности. Я хорошо помню несколько сроков Петра Васильевича Румачика, ныне здравствующего, и вернувшегося опять в незарегистрированную церковь из автономной церкви.

Образцом несгибаемости служил Редин Анатолий Сергеевич, живший в Рязани, и многие другие братья. Я уже упоминал, как молодежь проходила процесс освящения, практиковавшийся среди верующих Совета церквей. Анатолий Сергеевич был в свое время единственным известным нам служителем, не боявшимся молиться за одержимых и безнадежно больных. К нему «не зарастала народная тропа», его многодетная семья из-за этого страдала, поскольку изо всех краев нашей необъятной Родины к нему ехали нуждающиеся, и он никому из них не отказывал в молитве за исцеление, в том числе и за одержимых, что само по себе довольно страшное зрелище. Он был поместным служителем Рязанской церкви. Он был замечен руководством Совета церквей, и его избрали на какую-то ответственную должность — что-то вроде благовестника. После этого он стал ездить по другим городам вместе с другими руководителями (с П.В. Румачиком и М.И. Хоревым). Они молились над молодежью втроем. Я запомнил это обстоятельство. Участие в молитве руководства Совета церквей вызвало негативную реакцию среди руководства нашей церкви, тем более среди внешних, которые испугались того, что наша молодежь может примкнуть к молодежи из нерегистрированных церквей.

Хочется сказать несколько слов об исповедании, которое практиковал Редин. Он долго беседовал с каждым из верующих, иногда по два часа и более, если был особо трудный случай. Он досконально расспрашивал о личной жизни семьи или отдельного молодого человека или сестрички. Он пытался докопаться до сути духовной проблемы. Вопросы касались в основном интимной жизни, предохранения — всего, что было запретной темой и практически не обсуждалось в наших кругах. Такие разговоры у многих поначалу вызывали культурный шок.  Но человек  раскрывался, находились проблемные точки, которые, как правило, и были источником болезни или неправильных отношений с Богом. Потом следовала молитва. И если человек просил об исцелении от болезни, то молились и об этом.

Анатолий Сергеевич считал, что главное — не исцеление тела, а исцеление души. А уж как решит Бог с телом человека - другая проблема. Это мне запомнилось на всю жизнь как образец правильного служения в протестантской среде.

Служение Редина было поддержано руководством Совета церквей. Правда, они осторожно относились к его практике экзорцизма. Они не обладали теми же способностями что Редин. Помню собрания с их участием в Брянске, когда присутствовало несколько одержимых: кто-то бился в конвульсиях, кто-то кричал. Видя эти проявления бесовского духа, верующие с особым рвением молились. И сила Божья как никогда мощно проявлялась на таких собраниях. Одержимость проявляется там, где сила Божья. Редин молился сам, с группой братьев. Действие Бога было наблюдать очень интересно, но и страшно. Мы, молодые, чему-то научились и потом практиковали в своей жизни.

Редина арестовывали несколько раз. После очередной отсидки он не вернулся в Совет церквей, а зарегистрировал отдельную автономную церковь и стал собираться с братьями и сестрами отдельно. Мне это показалось странным. Я уже тогда догадывался о проблемах, царящих в Совете церквей. Были там серьезные разногласия, и решение Редина было продиктовано и этим, а не только страхом очередного ареста. Тем не менее регистрация автономных церквей, вышедших из Совета церквей, началась повсеместно. Само движение автономных церквей началось, скорее всего, с Иосифа Бондаренко в Риге. Потом началось движение автономной церкви в Киеве под руководством Величко. С Иосифом Бондаренко я довольно долго дружил и хорошо его знал.

 Таким образом наша молодежь прикасалась к узам и гонениям. Мы старались поддерживать и узников: собирали для них теплые вещи, и оставшихся на свободе служителей Совета церквей: закупали бумагу для издательства «Христианин». Но узы как таковые нас обходили стороной. Впервые опасность отправиться в тюрьму возникла, когда мы уже печатали большое количество литературы: в основном песенники и другую вспомогательную литературу. Печатать Библию у нас возможности не было. Конечно, ищейки КГБ не могли пройти мимо такой деятельности.

Первым был арестован Василий Палий, который как раз и печатал сборники. Не знаю где и как — качество было еще то. Однажды к нему нагрянули с обыском, нашли большое количество еще не вывезенной литературы и посадили. Это была первая посадка среди наших. Это были уже 80-е годы, самое начало. Палий не назвал ни одного имени. У него был адвокат, выбранный им, а не данный государством. Он получил два года, которые не досидел и вскоре вышел. (Это был не первый его срок, до этого он отсидел 10 лет). Он из Молдавии переехал в Москву, женился на женщине старше себя, оставив первую жену и детей. Он объяснил свой поступок тем, что она не сохранила ему верность во время его тюремного заключения. Но Бог ему судья. Он сам уже умер, а его вторая жена живет в Подмосковье.

Вслед за Палием с обыском пришли к Александру Комару в квартиру. Думаю, что вычислили путем подслушивания телефонных разговоров. Палий имел неосторожность поговорить с Александром по телефону. У Комара при обыске нашли определенное число нераспространенной литературы. Он тоже был арестован.Он тоже был стоек и не выдал никого. Его родители трудно переносили заключение сына. Кроме него, у них еще была дочь Нина.

Из всей тройки, причастных к нелегальному изданию книг, на свободе остался только я. Год-полтора я еще был на свободе. Дальше началось самое интересное. Родители сидевших были очень удивлены тому факту, что руководитель подпольного издательства на свободе, а их дети сидят. Начались закулисные разговоры, намеки, которые никого не привели бы в восторг, я — не исключение.  Уже закрадывалась мысль: посадили бы что ли и меня, чтобы не выглядеть предателем. Но несмотря на не снижающуюся активность меня не сажали. Но дождался и я. Однажды мне позвонил мой «опекун» из органов госбезопасности, Сергей Николаевич, и сказал: «Можешь собираться, у нас есть на тебя материал». Мне же всегда казалось, что такого материала было предостаточно и посадить меня можно было и раньше. Тут же позвонил мне мой знакомый, которого я когда-то попросил напечатать 300 библейских словарей Нюстрема. Он распечатал, мы эти словари переплели и распространили: что-то продали, что-то раздали. 300 словарей — это по весу примерной тонна готовой продукции. Отксерокопированные страницы надо было сложить, сшить и переплести — что было делом весьма трудоемким. К этому была привлечена практически вся моя группа. Под пение молодежных песен они складывали эти листочки один к одному, брошюруя их в книжечки. Из книжечек составлялся том, который мы распространяли между частными переплетчиками. Так получались готовые книги, совсем не похожие на оригинал. Но это были хорошо читаемые ксерокопии. Копировальная техника к тому времени уже имелась в некоторых институтах. С одним оператором множительной техники мы заключили сделку. Но через некоторое время его вычислили. Он пришел ко мне и сказал: «Саша, прости меня. Я не герой, я тебе сдал. Мне сказали, что либо я сам сяду, либо дам показания на заказчика». Они знали, что заказчик — я. Против меня было возбуждено уголовное дело, которое называлось «Изготовление и хранение литературы в больших количествах с целью извлечения прибыли с применением наемного труда». Обвинение звучало так - «занятие запрещенным промыслом». Запрещения мы не видели, но статья звучала так.  Адвокат никак не мог взять в толк, почему сажают заказчика, а не исполнителя. Судьи и следователи над такой наивностью смеялись. Но одна  судья, выслушав доводы адвоката, тоже не поняла, почему сажают заказчика и отправила дело на доследование - к нашей общей радости. Дело вели следователи из Брежневской прокуратуры (район Москвы на Юго-Западе).  Не знаю, почему дело оказалось там — я жил совсем в другой районе — в Дзержинском.  Сотрудники госбезопасности написали протест на решение судьи. Дело передали другому судье. Он был более понятливый и из четырех возможных лет мне дали три года.  Учли, что я — отец пятерых детей, жена ходила беременная шестым.  Со всех мест работы были хорошие отзывы. Но дело было сделано, на оглашение приговора 24 января в 1984 я пришел в теплых вещах : телогрейке, в сапогах, с 10 кг провианта, готовый к отсидке — трем годам общего режима. Милиционер отвел меня в направлении, котором я еще ранее не ходил. Заперли в каморке-одиночке. Я сел и начал про себя молиться: «Господи, вот и начались мои тюремные приключения, мои университеты, которые мне нужно пройти». Но об этом в следующий раз.

Молодежь 70-х (12-я часть). Руководство ВСЕХБ 70-х, или «и другие официальные лица»

  Руководство ВСЕХБ 70-х, или «и другие официальные лица»

Несколько слов я хотел бы сказать о руководителях ВСЕХБ, занимавших второстепенные роли. Сергей Трофимович Тимченко (1902-1971) — член ВСЕХБ, занимал должность заместителя председателя ВСЕХБ. Происходил из православной семьи из местечка Лоховицы Полтавской губернии. Нес пасторское служение в Полтавской общине, потом в городе Ромны Сумской области, в Артемовске, Алма-Ате. В 1952 году он с семьей перебрался в Москву.  Был неплохим проповедником и служил этим даром в Московской церкви с 1963 года. Но я  запомнил его по «освоению третьего и четвертого этажей». По профессии он был инженером-строителем. Центральная баптистская церковь довольно долгое время искала возможность приобрести жилые квартиры в соседнем подъезде церковного здания в Маловузовском переулке. Постепенно мы заняли первый этаж, потом — второй. Мы выкупали эти квартиры, предварительно договаривались с жильцами об условиях выкупа. В 1969, когда я приехал в Москву, в том подъезде еще жили люди. Сперва приходилось получать разрешение в Совете по делам религий. Получив его, уже надо было договариваться с жителями. При мне уже был освобожден третий этаж и делался ремонт: сносились перегородки, обшивались деревом стены. На третьем этаже появился зал в том виде, в каком оно сохранился и сегодня. Появились кабинеты. Один из них принадлежал Вениамину Леонтьевичу Федичкину. В одном из кабинетов потом находились Заочные Библейские курсы (ЗБК). Там же сидел «молодой» Мицкевич — Вальтер Артурович, отец Петра Мицкевича. Там же находился кабинет руководителя хора Ткаченко. После освоения третьего этажа наступила очередь четвертого — несколько ступенек вверх, пространство чердака. Церковь в то время насчитывала до пяти тысяч прихожан, и ей нужны были новые площади. Служения проходили во вторник, в четверг, в субботу, в воскресенье. До сих пор по субботам в этом помещении собирается церковь адвентистов, состоящая практически полностью из бывших баптистов. У меня была знакомая старушка, жившая на Пушкинской. Я в молодости часто ее посещал. Она рассказывала, как пришла в собрание по ошибке в среду. Села, смотрит вокруг — незнакомые лица. Старушки ей улыбаются: «Что, день перепутала?» «Да», - говорит моя старушка. «Ладно, оставайся, - говорят ей. - Все равно все одно и то же». Особых различий в проповеди не было. Тогда разные общины жили мирно. В последнее время только появились друг к другу имущественные претензии. В те времена, помню, у них был неплохой хор, по субботам иногда мы видели их руководство. В целом, о тех временах остались добрые впечатления, о вполне мирном существовании. По численности адвентистов было значительно меньше. Когда-то у них был свой союз. Но из-за непрекращающихся контактов с иностранцами и постоянных жалоб на притеснения этот союз в конце концов был разогнан. Осталась только Центральная церковь адвентистов седьмого дня, которая существовала все годы и была неформальным центром адвентизма в Советском союзе. О других адвентистских церквях мы тогда ничего не знали. Как бы то ни было, но им тоже отдали несколько комнат на третьем этаже.

Вернемся к фигуре Тимченко. Он назначил своего старого знакомого, ныне покойного, тоже строителя, — Черных Ивана Федоровича — руководить этой работой. Иван Федорович собрал нас, молодежь. По вечерам мы приходили туда и делали какую-то черновую работу. Иван Федорович получал в кассе деньги, покупал нам бутерброды. Никаких других вариантов участия в жизни церкви у нас не было.

Хотелось бы также вспомнить Артура Иосифовича Мицкевича (1901-1988), дедушку Петра Мицкевича. Он работал заместителем генерального секретаря ВСЕХБ и его казначеем. Родом он был из города Ковно (Каунас) в Литве, семья была баптистской. В юном возрасте обратился ко Христу, крещение по вере принял в 1918 году. Был председателем вятского отдела ВСЕХБ, старшим пресвитером по Нижегородской, Вятской, Пермской областям и Удмуртской АССР. Был осужден на три года в 1934 году и провел в тюрьме три года. В 1942 году опять был осужден — на 10 лет, был отправлен в Барнаул. В 1966 году был переведен в Москву в качестве заместителя генерального секретаря ВСЕХБ. С 1974 года трудился казначеем ВСЕХБ. Участвовал в организации Заочных Библейских курсов. Избирался в исполком Всемирного союза баптистов. Он был неплохим проповедником, его можно было послушать. Как к казначею, к нему в кабинет стояли очереди. Он выдавал деньги за сделанные работы, а также у него была возможность выделить для покупки Библию или песенник. Для этого писалось заявление, и он его визировал.

Он взял на работу «молодого» Мицкевича — Вальтера. Я помню его начинающим служителем. Он, кажется, работал в отделе писем. Письма приходили со всего СССР. Не знаю, какого они были содержания, но работал с ними целый отдел. Вскоре он уехал на учебу в семинарию. Отъезд на учебу заграницу для молодежи церкви означал, что человек — соглашатель и неблагонадежен. Потом он вернулся и продолжил работу в Союзе баптистов. Он был старшим пресвитером ряда областей. Честно говоря, в чем состояла его работа было не очень понятно. Его семья, жена, сын Петя, дочь Марина жили в Салтыковке, чуть ли не на одной улице с Жидковым. В сознании рядовых членов церкви это был удел небожителей — жить в Салтыковке, в своем доме. С семьей Вальтера Артуровича мы познакомились ближе на различных мероприятиях. Сам «молодой» Мицкевич прошел определенный путь служения в Союзе баптистов. Не могу сказать ничего предосудительного о его служении, нас всегда связывали добрые отношения. Его дети влились в группу, которой руководил я. Ко мне они относились хорошо. Помню, во время первого уголовного дела, которое против меня возбудили: за спевку, на улице Широкой, Вальтер Мицкевич ходил в прокуратуру и там сказал какие-то добрые слова обо мне. Следователь учел их, то, что церковь зарегистрирована, то, что официально издается журнал «Братский вестник», а значит разрешено воспитание молодого поколения верующих. Дело было закрыто.

Следующий раз я столкнулся с Вальтером Мицкевичем в начале 1986 года. Меня, заключенного, перевели в Тамбовскую область. Там я мог выходить из так называемой спецкомендатуры на волю и посещать церковь евангельских христиан-баптистов в городе Моршанске. Старшим пресвитером Тамбовской области как раз и был Вальтер Артурович Мицкевич. Он управлял делами своей области из Москвы. Власти, конечно, тщательно контролировали мои церковные посещения и участие в собраниях. Из-за ряда неприятностей, вызванными моей активностью, меня перевели из Моршанска в город Уварово, где, кроме престарелой сестры во Христе, баптистской общины не было. В Моршанске около года жила и училась в школе некоторое время Аня, моя третья дочь. Но властям это не нравилось. Меня перевели, а дочь осталась. Прошли годы, мне однажды позвонил Вальтер Артурович и попросил о встрече. Он во время разговора извинился за свое поведение, пока я находился в Моршанске. Я не сразу понял, о чем шла речь. Тем не менее я с благодарностью воспринял этот жест. Мы до сих пор иногда видимся, он встречает меня улыбкой.

Артур Иосифович тоже питал ко мне добрые чувства. Я несколько раз бывал у них дома. Я бы не сказал, что он активно защищал молодежь. Правда, отличие от других руководителей ВСЕХБ состояло в том, что вся династия была верующей. Я ничего не знаю о семье Сергея Трофимовича Тимченко.

Еще хотелось бы вспомнить о Леониде Федоровиче Ткаченко, регенте хора Московской церкви. Его отец Ф.Г. Ткаченко трудился в 20-е годы XX века еще в доме молитвы на Сретенке в Москве. Леонид Федорович Ткаченко переехал в Москву из Одессы в 1955 году. В 1986 году с его участием вышел альбом с записями ведущих хоров церквей евангельских христиан-баптистов. В альбом вошли две пластинки с произведениями классической духовной музыки и современных композиторов на русском, украинском, латышском и эстонском языках.

Он жил в другой части Москвы — по киевскому направлению. Я бывал у него дома несколько раз. В жизни церкви он занимал весьма заметное место. Кроме того, он входил в число четырех человек, отчисленных из английской семинарии. Решение об их учебе принималось на уровне Совета по делам религии. В группу вошли Вениамин Леонтьевич Федичкин, и еще двое братьев. Не помню точно их имен. Отец нашей христианской писательница Галины Красненковой. И еще четвертый. Но по возвращении были приняты меры. Были наказания. Правда, были и голоса в защиту. Был в то время в нашем братстве такой человек — Брайцев. Он сказал: «Ну что вы, братья, в Евангелии же есть притча про неплодную смоковницу. Ее надо обвести ручьем, обложить навозом.. Тогда можно говорить о плоде.». На что один из четырех отчисленных ответил: «Не знаю, как там с плодами, но навозом вы меня обложили здорово...». Эта фраза стала чем-то вроде афоризма. Красненков после всех этих событий вышел из церкви, и так в нее уже не вернулся. Я просил его дочь, Галину, написать об этом. Она начала писать, но, насколько я знаю, не закончила. Как бы то ни было, но это событие еще долго жило в умах тех, кто не доверял руководству Московской церкви и ВСЕХБ. Ткаченко попал в число тех, кому мы не очень доверяли, наши интересы он никогда не отстаивал. Будучи председателем церковного совета, он часто попрекал молодежь и даже преследовал. Но был Ткаченко человеком талантливым, одаренным хорошим голосом. С этим именем связан был еще один длительный конфликт. Его мы так и называли - «дело Ткаченко». Солистка хора созналась, что он ею увлекался. Мы написали заявление руководству церкви и потребовали его отлучения. Была создана комиссия, ее возглавлял, по-моему, Чернопятов, пресвитер по Тульской области. Мы его недолюбливали. Его проповеди были слишком вкрадчивы. Он почитал начальство сверх всякой меры. Чернопятов возглавил эту комиссию, чтобы обелить Ткаченко. Его поставили на замечание на один год, и на это время отстранили от служения. Был громкий скандал. Думаю, многие хористы до сего дня ненавидят меня за то, что я тогда выступил против их регента. «С кем не бывает», - говорили многие из них. Это нас повергало в шок. Дело Ткаченко оставило след: он в прежней силе уже не восстановился. Его защищал и Жидков. Мы спрашивали его об этом. Почему он так поступал. Он отвечал словами Священного Писания: «Друг любит во всякое время». Для меня этот ответ стал образцом искренности и правильного отношения к дружбе. Василий Прокопьевич Федичкин, отец Саши Федичкина, тоже был членом этой комиссии. Они все прослушали ленту с признательными показаниями. Ее добыл Александр Батылин, знаменитый персонаж, о котором тоже надо будет сказать в отдельном рассказе. Помню, что Ткаченко доучивался в гамбургской семинарии. Часто приезжал в СССР с какой-то женщиной, сотрудницей этой семинарии. Она играла но рояле, а Ткаченко пел на немецком. Посторонним были непонятны эти отношения. О жене Ткаченко особых воспоминаний не осталось. Дети у них, кажется, были. Но были ли они верующими, я сказать не могу. Мои воспоминания некоторые историки могут принять в штыки, но на то они и воспоминания. Если были слухи о чем-то, я так и говорю. 

После Ткаченко эстафету на посту председателя церковного совета принял Виталий Куликов. Он был мудрее, чем Ткаченко, вел себя с молодежью. Я его запомнил как человека длинного комплимента. Он при встрече говорил длинные витиеватые комплимента. Я их терпеть не мог, они мне казались неискренними. Он вел себя по-новому: был мастером компромисса, предпочитал договариваться. Он был правой рукой Бычкова. Его кабинет был напротив кабинета Бычкова, и своего рода сторожевым постом. Он занимался исключительно «Братским вестником». В то время он не был еще известным проповедником. Он преподавал на Библейских курсах. Я не могу ничего сказать о его заступничестве за молодежь. Он был все равно по другую сторону баррикад. Позже он работал ректором Семинарии евангельских христиан. На этом поприще они опять служили вместе с Бычковым. Я был у него несколько раз дома. Дети у него были, но тоже, кажется, неверующие. В.Г. Куликов — последний председатель церковного совета, исполоргана ВСЕХБ, который к радости многих почил наконец в бозе.

Следует вспомнить и о других знаменитостях того времени. Помню одного дьякона Московской церкви — Василия Савельева. Он был последовательным борцом с молодежью, которое, с его точки зрения, конечно, вредила нормальной жизни церкви. Ни одну его высокопафосную проповедь я не запомнил по содержанию. Он запомнился еще и тем, что всегда старался нас прогнать с молитвы после служения. Молодежь после собрания обычно забивалась на какой-нибудь балкон и сразу после собрания начиналась длинная — на час-полтора — молитва. Горячая, искренняя. Многие руководители церкви ничего с этим сделать не могли: не станешь же тянуть за руку молящегося. Оглядываясь назад, я понимаю, что молитва становилась инструментом противления против руководителей, что, наверное, само по себе предосудительно. Мы становились на колени — чтобы труднее было нас стащить с балкона. Потоптавшись вокруг нас, дьяконы и другие люди, следящие за порядком в церкви, уходили. Но однажды Петя Синица, про которого я уже рассказывал, сцепился с Савельевым. Их поединок закончился тем, что они оба кубарем скатились по балконной лестнице — по-моему, до первого поворота. Был скандал. Петра Синицу хотели за этот конфликт отлучить. Только это вспоминается мне в связи с Савельевым. Хотя говорят, что в прошлом он был знаменит.

Запомнился мне Владимир Федорович Брайцев. Он тоже был активным и верным «служакой». Правда, после перестройки он сильно изменился. Был служителем в некоторых подмосковных церквях. Иногда в разговоре они любил рассказать о наших добрых взаимоотношениях. Чего никогда не было. По свидетельству одной сестры, именно он якобы отбирал у Карева конспекты проповедей, когда тот спускался с кафедры в Московской церкви. Он был завхозом в Московской церкви. О нем ходили разные толки, в основном отрицательные.

Я уже упоминал Вениамина Леонтьевича Федичкина. Он изменился к молодежи после того, как Евгений Гончаренко женился на его дочери. Его дети были членами молодежной группы. Он заигрывал с Советом по делам религии. Ответственным чиновникам этого органа очень нравилось, когда число церквей за год уменьшалось и это отражали отчеты. И вот дошло до момента, когда по логике сокращения в областях церквей уже вроде бы быть не должно, а они были. Разгорелся скандал. Данные о сокращении подавали уполномоченные по областям. Вениамин Леонтьевич отвечал за несколько областей. Получилось, что он в угоду власти сократил на бумаге слишком много церквей. Пересокращался! Но это все на уровне слушков. Хотя непосредственно не касалось молодежного служения. Но мы его считали человеком по ту сторону баррикад.

Мы не говорили о Михаиле Яковлевиче - «молодом» Жидкове. Он нес служение пресвитера Центральной московской церкви. По должности он всегда соприкасался с нами. Жидков замечал молодых, в том числе и меня. Он помог мне финансово накануне свадьбы. Он пожертвовал 350 рублей. Но постепенно молодежь отдалялась от него. Давления Совета по делам религии возрастало. Жидков старался наладить отношения с непокорными молодежными лидерами: со мной, с Епишиными. Пригласил нас к себе домой. Нас принимала его жена, Лидия Ильинична, ныне здравствующая. Михаил Яковлевич все равно оставался для нас представителем власти, желающий урезонить и успокоить молодежь своей церкви. Он закончил учебу в Англии и отличался особым методом проповеди что многим молодым людям нравилось. Но общение с ним давалось непросто. Мы наступали, отстаивали свои права: в частности, об избрании дополнительных дьяконов. В мое время в церкви был пресвитер и всего три дьякона. Для такой большой церкви — 5 тысяч членов — этого было мало. Этот аргумент никто не мог оспорить. Власти дали в итоге согласие на избрание дополнительных дьяконов. Появился сначала один, потом второй, а потом — как прорвало. Договорились избрать целую группу дьяконов — чуть ли не двенадцать человек. Мы протолкнули свои кандидатуры: Алексея Кузнецова, Ивана Кораблева, Алексея Громова. Руководство церкви предложило своих шесть кандидатур, которые нас однозначно не устраивали. Но мы пошли на этот компромисс, так как избранный дьякон становился членом руководства. За всех проголосовали единогласно. После собрания ко мне подошел Жидков и говорит: «Все замечательно, но как-то скучно». До этого у нас были жаркие баталии и обсуждения.

Помню первое членское собрание. После служения я вышел под кафедру и сказал: «Братья и сестры, сейчас будет членское собрание». Старушки и другие члены церкви послушно садятся. Михаил Яковлевич опять выбегает на кафедру и говорит: «Нет-нет, братья-сестры, собрание закончено. Расходитесь».

Я выскакиваю под кафедру: «Нет-нет, сейчас будет членское собрание. Кто хочет, тот пусть останется». Народ в основном остался. Ко мне спустился Михаил Яковлевич и мы, как могли, обсудили повестку дня. Так путем открытого неповиновения мы пробивали свои права. После этого членские собрания стали проводиться регулярно, и на них решались самые важные вопросы. 

 После приезда Евгения Гончаренко в церкви был образован третий молодежный хор. Два уже было. Первым руководил Ткаченко, вторым хором руководил Валерий Никифорович Крошкин, он оставил добрую память о себе в Московской церкви. Он занимался ремонтом органа, звуковым сопровождением в церкви. У него был свой кабинет, полный аппаратуры. Мы иногда к нему приходили во время служения. Отношениями с ним молодежь дорожила. Я сам играл во втором хоре на кларнете и пел. Самая активная молодежь потом перешла в третий хор. Гончаренко поставил условие: его хористы подчиняются только ему как регенту и никакому другому музыкальному служителю. Третий хор, чисто молодежный, просуществовал довольно долго. Пел он нечасто, в основном по праздникам. Но был очень популярен. Это и заслуга Жидкова в том числе.

Мы старались найти слабые стороны и в нем, чтобы поставить другого, более лояльного молодежи, пастора церкви. Многие знали, что Жидков грешил привязанностью к алкоголю. На людях он никогда это не проявлял. В Салтыковке, где он жил, люди знали про этот грех. Позже, когда он уже перестал был пастором, верующие предали его публичному осуждению. Наши усилия все-таки привели к его отставке. Перед самой Перестройкой мы смогли заменить его на Логвиненко. Но, как я уже говорил, новый пастор сумел свести на нет всякую молодежную активность. Жидков говорил нам, что мы еще увидим нового пастора на деле. И он оказался прав. При всех плюсах и минусах его время, в которое Жидков был пастором, вспоминается как очень интересное. Позже Жидков руководил распределением гуманитарной помощи.

Незадолго до смерти мы с Епишиным посетили его дома. Вспомнили прошлое, выразили сожаление о том, что наши отношения были не столь дружескими, как хотелось бы. 

Молодежь 70-х (11-я часть). Григорий Иванович Комендант .

Григорий Иванович Комендант стал председателем ВСЕХБ после Логвиненко.



Сам он прибыл в Москву из Киева. Я вернулся к тому времени из тюрьмы и активно выступал против поддержки этой кандидатуры на съезде. Он в наших кругах проходил по разряду неблагонадежных. На то были причины. Он учился за границей. Это уже было поводом усомниться в его безупречности как кандидата на такую высокую должность. Мы простили учебу за границей только Кригеру. Он молодежи симпатизировал. Кроме того, на Коменданта приходило много компромата. Среди прочего было, например, свидетельство таксиста, подвозившего Коменданта, когда тот якобы был пьян. Мы готовились выложить весь этот компромат на съезде. Собрался молодежный актив, были на встрече и наши руководители. С нами был также Андрей Бондаренко из Прибалтики. Он несмотря на молодой возраст был делегатом съезда. Нам, московской молодежи, приходилось  на съездах довольствоваться лишь статусом добровольных помощников. Мы ожидали от завтрашнего дня на съезде жаркой дискуссии. Но случилось непредвиденное. Вечером мне кто-то позвонил и сказал, что со мной хочет встретиться жена Коменданта. Несколько человек пошли на эту встречу, включая меня. Жена Григория Ивановича, милая, любезная женщина, сделала нам предложение, от которого мы не смогли отказаться. Она сказала, что знает, что мы выступим против ее мужа, что у нас есть на него компромат. Она сказала, что по просьбе Григория Ивановича, уполномочена предложить нам сделку: мы никогда не будем говорить ничего порочащего Григория Ивановича, а он, в свою очередь, не будет мешать молодежной работе, а будет только всячески нам помогать. Предложение показалось нам весьма интересным. Я собрал братьев — всех, кроме уехавшего куда-то Андрея Бондаренко. Мы решили принять предложение жены Коменданта.

Утром начался съезд, но Андрей Бондаренко опоздал, и мы не смогли его предупредить о своем решении. Поэтому, как только объявили прения, он вышел и взял быка за рога — вылил весь ушат помоев на Коменданта. Но — о, ужас! - его никто не поддержал, ведь мы накануне договорились. Он решил, что мы его предали. Бедного Андрея чуть не выгнали со съезда. Комендант требовал лишить Бондаренко мандата, на что старший пресвитер из Прибалтики сказал: «Это не твой мандат, это мой мандат! Это я его дал Андрею». Но все обошлось, мы знали, что это недоразумение, и Андрея мы отстоим. Мы потом ему все объяснили, но он еще долго на нас дулся.

   С Андреем Бондаренко (Лос-Анжелес 2006 год)

Надо отдать должное, Комендант сдержал свое слово. Наверное, все-таки репрессивная машина государства к тому времени замедлила свой ход, хотя мы еще мало чувствовали это.  

Это был 1987 год. Меня выпустили 24 января 1987 года, а 2 февраля была объявлена политическая амнистия. У власти в стране находился Горбачев, началась Перестройка. Тогда же начался новый этап взаимодействия с руководством церкви: когда мы не конфликтовали, а сотрудничали.

Через два года после избрания Коменданта СССР развалился. Поэтому воспоминания о Григории Ивановиче Коменданте остались у меня отрывочные. Начали образовываться новые церкви, служения. Появилась масса новых забот. А коридоры ВСЕХБ быстро опустели.

В 1988 году вышел первый номер газеты «Протестант». Начало создаваться издательство с тем же названием. А Комендант, в основном, запомнился темными слухами. Например, что были получены деньги на семинарию, но израсходованы были они на постройку дачи. Некоторое время назад я встретился и спросил у него про эти мифические деньги, оставленные якобы еще Прохановым. Он над этим вопросом долго смеялся.

Сейчас Георгий Иванович живет в Киеве, на пенсии. Он купил землю бывшего дома отдыха и построил хороший христианский центр на территории семи гектаров леса. Мы как-то зашли к нему в кабинет, вспомнили старые времена. Я в присутствии братьев рассказал историю встречи с его женой. Григорий Иванович, может быт несколько натянуто, но улыбался. Вспомнили, как в другой раз я пригласил его выступить на телевидение, и ведущая спросила его: «У католиков первое лицо — Папа Римский, у православных — Патриарх, а у баптистов — Комендант?» Он заулыбался и ответил что это только его фамилия. С его фамилией связано много всяких баек.

Он до сих пор очень активен, возглавляет Библейское общество на Украине. Занимается помощью Израилю. И, думаю, совершит еще много добрый дел. А все неприятное, что случилось в его прошлом, он вероятно уже забыл и вспоминать ему это совсем не хочется. Григорий Иванович стал последним председателем ВСЕХБ. После него появилась новая череда руководителей, но о них разговор еще впереди.

В кабинете у Коменданта Г.И. (2012год)