Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

ПАМЯТНЫЕ СТРАНИЦЫ

Павел Афанасьевич Якименков – один из лидеров евангельско-баптистского братства, участник инициативного движения, входящий в состав «Инициативной группы», Оргкомитета и Совета Церквей, пастор, многолетний служитель, узник за веру.Павел Афанасьевич Якименков родился 16 октября 1926 года в селе Ректа Горецкого района Могилевской области Беларуси.
Отец, Афанасий Иванович, уверовал в первую мировую войну в 1914 году, находясь в плену в Берлине. Мать, Дарья Сидоровна, уверовала в революцию в 1917 году в Санкт-Петербурге, где она работала прислугой. Родители состояли членами евангельской церкви и были евангельскими христианами. В 1928 году, при начале коллективизации, семья Якименковых из Беларуси переехала на жительство в Сибирь, в село Панычево Новосибирской области. Но к 1930 году развернулась активная коллективизация и в Сибири. Многие верующие не вступали в колхозы, в том числе и его отец, за что отец отсидел пять лет тюрьмы. Как семья «лищенцев», Якименковы были лишены не только права голоса, но и всех законных прав граждан, облагались налогами вдвойне и втройне, жили в большой нужде и нищете.
В 1935 году в Сибирь приехал дядя Павла и забрал семью Якименковых назад в Беларусь в Могилёвскую область, куда и вернулся отец после освобождения. В 1941 году началась Великая Отечественная война, отца забрали работать в тыл. С раннего детства Павел читал Евангелие, молился и сердцем стремился к Господу. В 1943 году в возрасте 16-ти лет Павел принимает водное крещение. Почти вскоре, немцы, отступая, забрали семью в числе других в плен и угнали в Германию. Среди пленных Павел, шестнадцатилетний юноша, организовал собрание и стал проповедовать Слово Божие.
После окончания войны в 1945 году, вернувшись из Германии, семья Якименковых поселилась в Московской области в деревне Десна, так как на их прежнем месте жительства в Беларуси всё было сожжено и уничтожено немцами. Посещая Московскую Центральную церковь ВСЕХБ, семья активно участвовала в жизни церкви. Павел пел в хоре, посещал верующих, проводил беседы с молодёжью, молитвенные и назидательные общения.
В 1947 году Павла через военкомат вместо службы в армии мобилизовали на предприятие угольной промышленности в Тульскую область, станция Узловая, где он отработал в шахтах три с половиной года. Познакомившись с верующими, Павел включился в активный духовный труд, посещая с проповедью не только Узловскую, но и Новомосковскую церковь.
В 1951 году, вернувшись в Москву, Павел работал токарем на шарикоподшипниковом заводе, трудился в Московской церкви ВСЕХБ. В этот период времени власти стали ограничивать верующих, запрещать собираться, усиливались гонения на церковь. Дом Якименковых в Десне был местом постоянных встреч, молитв и общений детей Божьих не только города Москвы и его окрестностей, но и других многих и многих городов страны, так что каждый нуждающийся находил в этом доме приют, ночлег, пищу и духовное подкрепление.
В 1957 году Павел, исходя из внутреннего побуждения, снова выехал из Москвы в Узловую, где связал с народом Божьим всё своё дальнейшее духовное служение. Вокруг Павла разрасталось общение верующих, люди приглашали его прийти, чтобы с ними помолиться, провести духовные беседы, начались покаяния, возвращение отпадших. Хотя он был молод, но уже имел духовный авторитет как в Узловой, так и в Новомосковской церкви.

Братья Узловской церкви.
В том же, 1957 году церковь единогласным голосованием избрала Павла Афанасьевича Якименкова ответственным за руководство в Узловской церкви. На дьяконское же служение был избран брат Геннадий Константинович Крючков[1].
Из воспоминаний П.А.Якименкова

Группа верующих Узловской церкви в д. Родкино. Сидят в центре – П.А.Якименков, рядом справа – Г.К.Крючков
В конце 1964 года Павел Афанасьевич Якименков вместе с Геннадием Константиновичем Крючковым были рукоположены братом Алексеем Фёдоровичем Исковских, пресвитером Дедовской церкви Московской области, на пресвитерское служение.Образование Инициативной группы

Павел Афанасьевич был одним из инициаторов пробуждения церкви, совместно с Г.К.Крючковым, А. Ф. Прокофьевым и другими братьями, принимал непосредственное участие в подготовке и организации инициативного движения ЕХБ 1961 года. Дом Якименковых в Подмосковьи д. Десна был центром инициативников, штаб-квартирой Геннадия Крючкова.

Павел Якименков был арестован на производстве и без всяких встреч с родственниками и свиданий, осужден на пять лет ссылки и отправлен длительным этапом в Красноярский край.
Труд в Совете Церквей ЕХБ

Отбыв три с половиной года и вернувшись из заключения по амнистии в ноябре 1964 года, Павел принимал активное участие в жизни отделенного братства. Входил в состав Оргкомитета, был членом Совета Церквей, нёс служение казначея, посещал церкви и совершал созидательную духовную работу.
22 сентября 1965 года Павел Якименков был избран членом делегации ЕХБ, направленной к Председателю Президиума Верховного Совета СССР А.И. Микояну с вопросом признания Оргкомитета, как руководящего органа отделенных церквей ЕХБ, освобождения узников и разрешения созыва съезда под руководством Оргкомитета[5].

В 1966 году после массовой акции ЕХБ у здания ЦК КПСС, в числе других верующих, Павел Якименков был вторично арестован и приговорён к трём годам лишения свободы, которые отбыл полностью. В это же время получили срока по 3 года его родной брат Яков и сестра Мария Якименковы.[6].
В 1970 году Павел вступил в брак с Клавдией Фёдоровной Живоглазовой из Узловской церкви. Бракосочетание проводил Г. К. Крючков в помещении церкви г. Тулы. Павел с женой воспитали двоих детей: сын Пётр и дочь Мария.
Проживая в г.Узловая, Павел Афанасьевич продолжал самоотверженно трудиться не только в церкви, но и в братстве Совета Церквей, где он был влиятельным и авторитетным служителем. Был последовательным, уравновешенным, большим молитвенником, духовным наставником и духовным отцом многих верующих в вопросах глубоких отношений с Господом и жизни в Боге. При этом, он был прямолинейным, обличал, невзирая на лица и с мудростью развязывал многие сложные узлы в церквах.
Дальнейший путь служения

В сентябре 1972 года Павел Афанасьевич Якименков, по неизвестным для него причинам, в его отсутствии, был выведен Геннадием Крючковым из состава членов Совета Церквей вместе с Узловской церковью, которая поддержала его, как своего пресвитера.
Из воспоминаний Марии Афанасьевны Якименковой

Более 50 лет, до конца дней своей земной жизни Павел Афанасьевич нёс пресвитерское служение в Узловской церкви, являя собой образец Божьего служителя. 7 февраля 2009 года на 83-м году жизни Господь отозвал его в вечные обители[7].
«Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном». Откр. 21:7

http://baptistru.info/index.php/Якименков,_Павел_Афанасьевич
368px-После-ссылки-1965-гаа

Молодежь 70-х (12-я часть). Руководство ВСЕХБ 70-х, или «и другие официальные лица»

  Руководство ВСЕХБ 70-х, или «и другие официальные лица»

Несколько слов я хотел бы сказать о руководителях ВСЕХБ, занимавших второстепенные роли. Сергей Трофимович Тимченко (1902-1971) — член ВСЕХБ, занимал должность заместителя председателя ВСЕХБ. Происходил из православной семьи из местечка Лоховицы Полтавской губернии. Нес пасторское служение в Полтавской общине, потом в городе Ромны Сумской области, в Артемовске, Алма-Ате. В 1952 году он с семьей перебрался в Москву.  Был неплохим проповедником и служил этим даром в Московской церкви с 1963 года. Но я  запомнил его по «освоению третьего и четвертого этажей». По профессии он был инженером-строителем. Центральная баптистская церковь довольно долгое время искала возможность приобрести жилые квартиры в соседнем подъезде церковного здания в Маловузовском переулке. Постепенно мы заняли первый этаж, потом — второй. Мы выкупали эти квартиры, предварительно договаривались с жильцами об условиях выкупа. В 1969, когда я приехал в Москву, в том подъезде еще жили люди. Сперва приходилось получать разрешение в Совете по делам религий. Получив его, уже надо было договариваться с жителями. При мне уже был освобожден третий этаж и делался ремонт: сносились перегородки, обшивались деревом стены. На третьем этаже появился зал в том виде, в каком оно сохранился и сегодня. Появились кабинеты. Один из них принадлежал Вениамину Леонтьевичу Федичкину. В одном из кабинетов потом находились Заочные Библейские курсы (ЗБК). Там же сидел «молодой» Мицкевич — Вальтер Артурович, отец Петра Мицкевича. Там же находился кабинет руководителя хора Ткаченко. После освоения третьего этажа наступила очередь четвертого — несколько ступенек вверх, пространство чердака. Церковь в то время насчитывала до пяти тысяч прихожан, и ей нужны были новые площади. Служения проходили во вторник, в четверг, в субботу, в воскресенье. До сих пор по субботам в этом помещении собирается церковь адвентистов, состоящая практически полностью из бывших баптистов. У меня была знакомая старушка, жившая на Пушкинской. Я в молодости часто ее посещал. Она рассказывала, как пришла в собрание по ошибке в среду. Села, смотрит вокруг — незнакомые лица. Старушки ей улыбаются: «Что, день перепутала?» «Да», - говорит моя старушка. «Ладно, оставайся, - говорят ей. - Все равно все одно и то же». Особых различий в проповеди не было. Тогда разные общины жили мирно. В последнее время только появились друг к другу имущественные претензии. В те времена, помню, у них был неплохой хор, по субботам иногда мы видели их руководство. В целом, о тех временах остались добрые впечатления, о вполне мирном существовании. По численности адвентистов было значительно меньше. Когда-то у них был свой союз. Но из-за непрекращающихся контактов с иностранцами и постоянных жалоб на притеснения этот союз в конце концов был разогнан. Осталась только Центральная церковь адвентистов седьмого дня, которая существовала все годы и была неформальным центром адвентизма в Советском союзе. О других адвентистских церквях мы тогда ничего не знали. Как бы то ни было, но им тоже отдали несколько комнат на третьем этаже.

Вернемся к фигуре Тимченко. Он назначил своего старого знакомого, ныне покойного, тоже строителя, — Черных Ивана Федоровича — руководить этой работой. Иван Федорович собрал нас, молодежь. По вечерам мы приходили туда и делали какую-то черновую работу. Иван Федорович получал в кассе деньги, покупал нам бутерброды. Никаких других вариантов участия в жизни церкви у нас не было.

Хотелось бы также вспомнить Артура Иосифовича Мицкевича (1901-1988), дедушку Петра Мицкевича. Он работал заместителем генерального секретаря ВСЕХБ и его казначеем. Родом он был из города Ковно (Каунас) в Литве, семья была баптистской. В юном возрасте обратился ко Христу, крещение по вере принял в 1918 году. Был председателем вятского отдела ВСЕХБ, старшим пресвитером по Нижегородской, Вятской, Пермской областям и Удмуртской АССР. Был осужден на три года в 1934 году и провел в тюрьме три года. В 1942 году опять был осужден — на 10 лет, был отправлен в Барнаул. В 1966 году был переведен в Москву в качестве заместителя генерального секретаря ВСЕХБ. С 1974 года трудился казначеем ВСЕХБ. Участвовал в организации Заочных Библейских курсов. Избирался в исполком Всемирного союза баптистов. Он был неплохим проповедником, его можно было послушать. Как к казначею, к нему в кабинет стояли очереди. Он выдавал деньги за сделанные работы, а также у него была возможность выделить для покупки Библию или песенник. Для этого писалось заявление, и он его визировал.

Он взял на работу «молодого» Мицкевича — Вальтера. Я помню его начинающим служителем. Он, кажется, работал в отделе писем. Письма приходили со всего СССР. Не знаю, какого они были содержания, но работал с ними целый отдел. Вскоре он уехал на учебу в семинарию. Отъезд на учебу заграницу для молодежи церкви означал, что человек — соглашатель и неблагонадежен. Потом он вернулся и продолжил работу в Союзе баптистов. Он был старшим пресвитером ряда областей. Честно говоря, в чем состояла его работа было не очень понятно. Его семья, жена, сын Петя, дочь Марина жили в Салтыковке, чуть ли не на одной улице с Жидковым. В сознании рядовых членов церкви это был удел небожителей — жить в Салтыковке, в своем доме. С семьей Вальтера Артуровича мы познакомились ближе на различных мероприятиях. Сам «молодой» Мицкевич прошел определенный путь служения в Союзе баптистов. Не могу сказать ничего предосудительного о его служении, нас всегда связывали добрые отношения. Его дети влились в группу, которой руководил я. Ко мне они относились хорошо. Помню, во время первого уголовного дела, которое против меня возбудили: за спевку, на улице Широкой, Вальтер Мицкевич ходил в прокуратуру и там сказал какие-то добрые слова обо мне. Следователь учел их, то, что церковь зарегистрирована, то, что официально издается журнал «Братский вестник», а значит разрешено воспитание молодого поколения верующих. Дело было закрыто.

Следующий раз я столкнулся с Вальтером Мицкевичем в начале 1986 года. Меня, заключенного, перевели в Тамбовскую область. Там я мог выходить из так называемой спецкомендатуры на волю и посещать церковь евангельских христиан-баптистов в городе Моршанске. Старшим пресвитером Тамбовской области как раз и был Вальтер Артурович Мицкевич. Он управлял делами своей области из Москвы. Власти, конечно, тщательно контролировали мои церковные посещения и участие в собраниях. Из-за ряда неприятностей, вызванными моей активностью, меня перевели из Моршанска в город Уварово, где, кроме престарелой сестры во Христе, баптистской общины не было. В Моршанске около года жила и училась в школе некоторое время Аня, моя третья дочь. Но властям это не нравилось. Меня перевели, а дочь осталась. Прошли годы, мне однажды позвонил Вальтер Артурович и попросил о встрече. Он во время разговора извинился за свое поведение, пока я находился в Моршанске. Я не сразу понял, о чем шла речь. Тем не менее я с благодарностью воспринял этот жест. Мы до сих пор иногда видимся, он встречает меня улыбкой.

Артур Иосифович тоже питал ко мне добрые чувства. Я несколько раз бывал у них дома. Я бы не сказал, что он активно защищал молодежь. Правда, отличие от других руководителей ВСЕХБ состояло в том, что вся династия была верующей. Я ничего не знаю о семье Сергея Трофимовича Тимченко.

Еще хотелось бы вспомнить о Леониде Федоровиче Ткаченко, регенте хора Московской церкви. Его отец Ф.Г. Ткаченко трудился в 20-е годы XX века еще в доме молитвы на Сретенке в Москве. Леонид Федорович Ткаченко переехал в Москву из Одессы в 1955 году. В 1986 году с его участием вышел альбом с записями ведущих хоров церквей евангельских христиан-баптистов. В альбом вошли две пластинки с произведениями классической духовной музыки и современных композиторов на русском, украинском, латышском и эстонском языках.

Он жил в другой части Москвы — по киевскому направлению. Я бывал у него дома несколько раз. В жизни церкви он занимал весьма заметное место. Кроме того, он входил в число четырех человек, отчисленных из английской семинарии. Решение об их учебе принималось на уровне Совета по делам религии. В группу вошли Вениамин Леонтьевич Федичкин, и еще двое братьев. Не помню точно их имен. Отец нашей христианской писательница Галины Красненковой. И еще четвертый. Но по возвращении были приняты меры. Были наказания. Правда, были и голоса в защиту. Был в то время в нашем братстве такой человек — Брайцев. Он сказал: «Ну что вы, братья, в Евангелии же есть притча про неплодную смоковницу. Ее надо обвести ручьем, обложить навозом.. Тогда можно говорить о плоде.». На что один из четырех отчисленных ответил: «Не знаю, как там с плодами, но навозом вы меня обложили здорово...». Эта фраза стала чем-то вроде афоризма. Красненков после всех этих событий вышел из церкви, и так в нее уже не вернулся. Я просил его дочь, Галину, написать об этом. Она начала писать, но, насколько я знаю, не закончила. Как бы то ни было, но это событие еще долго жило в умах тех, кто не доверял руководству Московской церкви и ВСЕХБ. Ткаченко попал в число тех, кому мы не очень доверяли, наши интересы он никогда не отстаивал. Будучи председателем церковного совета, он часто попрекал молодежь и даже преследовал. Но был Ткаченко человеком талантливым, одаренным хорошим голосом. С этим именем связан был еще один длительный конфликт. Его мы так и называли - «дело Ткаченко». Солистка хора созналась, что он ею увлекался. Мы написали заявление руководству церкви и потребовали его отлучения. Была создана комиссия, ее возглавлял, по-моему, Чернопятов, пресвитер по Тульской области. Мы его недолюбливали. Его проповеди были слишком вкрадчивы. Он почитал начальство сверх всякой меры. Чернопятов возглавил эту комиссию, чтобы обелить Ткаченко. Его поставили на замечание на один год, и на это время отстранили от служения. Был громкий скандал. Думаю, многие хористы до сего дня ненавидят меня за то, что я тогда выступил против их регента. «С кем не бывает», - говорили многие из них. Это нас повергало в шок. Дело Ткаченко оставило след: он в прежней силе уже не восстановился. Его защищал и Жидков. Мы спрашивали его об этом. Почему он так поступал. Он отвечал словами Священного Писания: «Друг любит во всякое время». Для меня этот ответ стал образцом искренности и правильного отношения к дружбе. Василий Прокопьевич Федичкин, отец Саши Федичкина, тоже был членом этой комиссии. Они все прослушали ленту с признательными показаниями. Ее добыл Александр Батылин, знаменитый персонаж, о котором тоже надо будет сказать в отдельном рассказе. Помню, что Ткаченко доучивался в гамбургской семинарии. Часто приезжал в СССР с какой-то женщиной, сотрудницей этой семинарии. Она играла но рояле, а Ткаченко пел на немецком. Посторонним были непонятны эти отношения. О жене Ткаченко особых воспоминаний не осталось. Дети у них, кажется, были. Но были ли они верующими, я сказать не могу. Мои воспоминания некоторые историки могут принять в штыки, но на то они и воспоминания. Если были слухи о чем-то, я так и говорю. 

После Ткаченко эстафету на посту председателя церковного совета принял Виталий Куликов. Он был мудрее, чем Ткаченко, вел себя с молодежью. Я его запомнил как человека длинного комплимента. Он при встрече говорил длинные витиеватые комплимента. Я их терпеть не мог, они мне казались неискренними. Он вел себя по-новому: был мастером компромисса, предпочитал договариваться. Он был правой рукой Бычкова. Его кабинет был напротив кабинета Бычкова, и своего рода сторожевым постом. Он занимался исключительно «Братским вестником». В то время он не был еще известным проповедником. Он преподавал на Библейских курсах. Я не могу ничего сказать о его заступничестве за молодежь. Он был все равно по другую сторону баррикад. Позже он работал ректором Семинарии евангельских христиан. На этом поприще они опять служили вместе с Бычковым. Я был у него несколько раз дома. Дети у него были, но тоже, кажется, неверующие. В.Г. Куликов — последний председатель церковного совета, исполоргана ВСЕХБ, который к радости многих почил наконец в бозе.

Следует вспомнить и о других знаменитостях того времени. Помню одного дьякона Московской церкви — Василия Савельева. Он был последовательным борцом с молодежью, которое, с его точки зрения, конечно, вредила нормальной жизни церкви. Ни одну его высокопафосную проповедь я не запомнил по содержанию. Он запомнился еще и тем, что всегда старался нас прогнать с молитвы после служения. Молодежь после собрания обычно забивалась на какой-нибудь балкон и сразу после собрания начиналась длинная — на час-полтора — молитва. Горячая, искренняя. Многие руководители церкви ничего с этим сделать не могли: не станешь же тянуть за руку молящегося. Оглядываясь назад, я понимаю, что молитва становилась инструментом противления против руководителей, что, наверное, само по себе предосудительно. Мы становились на колени — чтобы труднее было нас стащить с балкона. Потоптавшись вокруг нас, дьяконы и другие люди, следящие за порядком в церкви, уходили. Но однажды Петя Синица, про которого я уже рассказывал, сцепился с Савельевым. Их поединок закончился тем, что они оба кубарем скатились по балконной лестнице — по-моему, до первого поворота. Был скандал. Петра Синицу хотели за этот конфликт отлучить. Только это вспоминается мне в связи с Савельевым. Хотя говорят, что в прошлом он был знаменит.

Запомнился мне Владимир Федорович Брайцев. Он тоже был активным и верным «служакой». Правда, после перестройки он сильно изменился. Был служителем в некоторых подмосковных церквях. Иногда в разговоре они любил рассказать о наших добрых взаимоотношениях. Чего никогда не было. По свидетельству одной сестры, именно он якобы отбирал у Карева конспекты проповедей, когда тот спускался с кафедры в Московской церкви. Он был завхозом в Московской церкви. О нем ходили разные толки, в основном отрицательные.

Я уже упоминал Вениамина Леонтьевича Федичкина. Он изменился к молодежи после того, как Евгений Гончаренко женился на его дочери. Его дети были членами молодежной группы. Он заигрывал с Советом по делам религии. Ответственным чиновникам этого органа очень нравилось, когда число церквей за год уменьшалось и это отражали отчеты. И вот дошло до момента, когда по логике сокращения в областях церквей уже вроде бы быть не должно, а они были. Разгорелся скандал. Данные о сокращении подавали уполномоченные по областям. Вениамин Леонтьевич отвечал за несколько областей. Получилось, что он в угоду власти сократил на бумаге слишком много церквей. Пересокращался! Но это все на уровне слушков. Хотя непосредственно не касалось молодежного служения. Но мы его считали человеком по ту сторону баррикад.

Мы не говорили о Михаиле Яковлевиче - «молодом» Жидкове. Он нес служение пресвитера Центральной московской церкви. По должности он всегда соприкасался с нами. Жидков замечал молодых, в том числе и меня. Он помог мне финансово накануне свадьбы. Он пожертвовал 350 рублей. Но постепенно молодежь отдалялась от него. Давления Совета по делам религии возрастало. Жидков старался наладить отношения с непокорными молодежными лидерами: со мной, с Епишиными. Пригласил нас к себе домой. Нас принимала его жена, Лидия Ильинична, ныне здравствующая. Михаил Яковлевич все равно оставался для нас представителем власти, желающий урезонить и успокоить молодежь своей церкви. Он закончил учебу в Англии и отличался особым методом проповеди что многим молодым людям нравилось. Но общение с ним давалось непросто. Мы наступали, отстаивали свои права: в частности, об избрании дополнительных дьяконов. В мое время в церкви был пресвитер и всего три дьякона. Для такой большой церкви — 5 тысяч членов — этого было мало. Этот аргумент никто не мог оспорить. Власти дали в итоге согласие на избрание дополнительных дьяконов. Появился сначала один, потом второй, а потом — как прорвало. Договорились избрать целую группу дьяконов — чуть ли не двенадцать человек. Мы протолкнули свои кандидатуры: Алексея Кузнецова, Ивана Кораблева, Алексея Громова. Руководство церкви предложило своих шесть кандидатур, которые нас однозначно не устраивали. Но мы пошли на этот компромисс, так как избранный дьякон становился членом руководства. За всех проголосовали единогласно. После собрания ко мне подошел Жидков и говорит: «Все замечательно, но как-то скучно». До этого у нас были жаркие баталии и обсуждения.

Помню первое членское собрание. После служения я вышел под кафедру и сказал: «Братья и сестры, сейчас будет членское собрание». Старушки и другие члены церкви послушно садятся. Михаил Яковлевич опять выбегает на кафедру и говорит: «Нет-нет, братья-сестры, собрание закончено. Расходитесь».

Я выскакиваю под кафедру: «Нет-нет, сейчас будет членское собрание. Кто хочет, тот пусть останется». Народ в основном остался. Ко мне спустился Михаил Яковлевич и мы, как могли, обсудили повестку дня. Так путем открытого неповиновения мы пробивали свои права. После этого членские собрания стали проводиться регулярно, и на них решались самые важные вопросы. 

 После приезда Евгения Гончаренко в церкви был образован третий молодежный хор. Два уже было. Первым руководил Ткаченко, вторым хором руководил Валерий Никифорович Крошкин, он оставил добрую память о себе в Московской церкви. Он занимался ремонтом органа, звуковым сопровождением в церкви. У него был свой кабинет, полный аппаратуры. Мы иногда к нему приходили во время служения. Отношениями с ним молодежь дорожила. Я сам играл во втором хоре на кларнете и пел. Самая активная молодежь потом перешла в третий хор. Гончаренко поставил условие: его хористы подчиняются только ему как регенту и никакому другому музыкальному служителю. Третий хор, чисто молодежный, просуществовал довольно долго. Пел он нечасто, в основном по праздникам. Но был очень популярен. Это и заслуга Жидкова в том числе.

Мы старались найти слабые стороны и в нем, чтобы поставить другого, более лояльного молодежи, пастора церкви. Многие знали, что Жидков грешил привязанностью к алкоголю. На людях он никогда это не проявлял. В Салтыковке, где он жил, люди знали про этот грех. Позже, когда он уже перестал был пастором, верующие предали его публичному осуждению. Наши усилия все-таки привели к его отставке. Перед самой Перестройкой мы смогли заменить его на Логвиненко. Но, как я уже говорил, новый пастор сумел свести на нет всякую молодежную активность. Жидков говорил нам, что мы еще увидим нового пастора на деле. И он оказался прав. При всех плюсах и минусах его время, в которое Жидков был пастором, вспоминается как очень интересное. Позже Жидков руководил распределением гуманитарной помощи.

Незадолго до смерти мы с Епишиным посетили его дома. Вспомнили прошлое, выразили сожаление о том, что наши отношения были не столь дружескими, как хотелось бы. 

Молодежь 70-х (10-я часть) .Василий Ефимович Логвиненко.

Василий Ефимович Логвиненко.

В 1983 после ухода из пресвитеров Михаила Яковлевича Жидкова в Москву из Одессы переехал Василий Ефимович Логвиненко, который занял должность пресвитера Центральной баптистской церкви. (Центральная Община евангельских христиан-баптистов). В 1985 году на очередном съезде ВСЕХБ он был избран Председателем Союза баптистов и прослужил на этом посту до февраля 1990 года. После избрания нового главы ВСЕХБ пастор Логвиненко остался в России и вплоть до октября 1993 года трудился в качестве Председателя Союза евангельских христиан-баптистов России.

Василий Ефимович сменил на посту председателя А.Е. Клименко. Молодежным лидерам центральной церкви он казался человеком новой формации, лидером, о котором можно было только мечтать. Логвиненко еще до своего приезда был наслышан о работе молодежи в Москве, о постоянных конфликтах с местным церковным руководством, о том, что у молодежи есть определенные возможности для служения, в том числе и финансовые. Он встретился с молодежным активом сразу после вступления в должность пресвитера Центральной церкви.

Мы доставляли определенные хлопоты церковному руководству, и потому руководители союза и церкви с нами считались. На тот момент власти государственные нас гоняли за двухдневные походы, которые мы регулярно устраивали летом: выходили в лес, разбивали палатки, проводили служения, молились, пели песни. К нашему удивлению, на первой встрече пресвитер Логвиненко попросил нас не проводить очередной летний поход. Надо сказать, что вся подготовка к нему уже была проведена. Нам пришлось бы затратить много усилий, чтобы поход не состоялся. Мы отказали Логвиненко в его просьбе, и в поход все равно пошли. Ему это, разумеется, не понравилось, и этот отказ стал началом наших трений.

Я уже говорил, что КГБ всегда старался скомпрометировать молодежных руководителей. Сотрудники органов не всегда выбирали в качестве потенциальных помощников руководителей:  они выбирали тех, кто шел на контакт. Так они распространяли информацию о том, что руководители молодежи: в частности, я, Николай Епишин, уже состоят в числе осведомителей, что не могло не усиливать атмосферу общего недоверия в среде верующих. Мне трудно объяснить в деталях, как непосредственно вбрасывалась эта ложная информация. Логически размышляя, это вряд ли было на руку тем же органам: зачем им своих осведомителей обнаруживать! Но их логика могла быть иной.

Когда Логвиненко был еще пресвитером, молодежная активность в центральной церкви практически была сведена к нулю. Меня самого посадили в тюрьму в 1984 году. В то время также посадили и Александра Комара (Ермолюка), Василия Палия, печатавшего религиозную литературу. (Во времена Андропова численность заключенных удвоилось: людям могли дать год тюрьмы за исправление цифры в больничном или в трудовой книжке). Вышел я еще при Логвиненко, когда он уже занимал должность председателя ВСЕХБ.  Можно с уверенностью сказать, что первый период работы Логвиненко на своем посту запомнился именно снижением молодежной активности, что было сделано безусловно в угоду государственным властям. Это были времена Андропова, когда во внутренней политике последовал мощный откат к сталинским принципам. Но навести порядок в разболтанной стране ему уже было не суждено. Правда, на короткое время гонение на Совет церквей и молодежное движение усилилось. Часть молодежи согласилась с тем, что заниматься молодежной работой не надо, часть же молодежи ушла в церкви Совета церквей.

Сегодня мои воспоминания о первых годах Логвиненко кажутся одним сплошным черным пятном. Но это мое частное восприятие: для кого-то из молодежи это была пора любви и возвышенных чувств, у кого-то были иные обстоятельства. Говорю лишь о себе.

Вернемся к Логвиненко. Он был хорошим проповедником и многим нравился в этом качестве. После Карева таких проповедников у нас не было. Василий Ефимович прибыл в Москву из Одессы, оттуда привез подкупающую украинскую непосредственность. В Москве проповедовали в те времена иначе. Сужу по тому, что доходило до меня, пока я сидел свои три года в тюрьме. Отношение к нему в церкви было хорошее. До его приезда в Москву я бывал у него в гостях, рассказывал о нашей работе, о том, что мы стараемся влиять на выбор пресвитеров. Он в наших негласных списках числился как благонадежный руководитель, симпатизирующий молодежи. На съезде мы одобрили его кандидатуру как председателя ВСЕХБ. Однако мы видимо в чем-то ошибались на его счет

После Логвиненко Григорий Иванович Комендант стал председателем ВСЕХБ. Комендант, не проработав свой срок в связи с развалом СССР  и перешел в образованную к тому времени  Евразийскую федерацию союзов ЕХБ. Там он проработал два года. ВСЕХБ еще сохранялся на тот момент, но и Российский союз ЕХБ занимал все более прочные позиции. Надо отдать должное Логвиненко: он, занимая должность председателя уже Российского союза ЕХБ, практически построил здание Российского союза на Варшавском шоссе, используя финансовую помощь с Запада, в основном Южно-баптистской конвенции. Комендант в то время в течение двух лет руководил Евразийской федерацией созов ЕХБ. Логвиненко же, закончив постройку баптистского центра Российского союза ЕХБ, в нем же и остался. И пробыл в этой должности два срока, то есть восемь лет. 

После распада СССР ВСЕХБ прекратил существование, будучи преобразованным в Федерацию баптистских союзов бывших стран СССР. Евразийская федерация союзов ЕХБ и по сей день существует. В нее входят все или почти все союзы ЕХБ бывших стран СССР. Так вот в момент появления этой федерации Комендант возглавил ее и проработал на этом посту два года. Поняв всю бесперспективность этой работы, Комендант уехал обратно в Киев, оставив вместо себя скорее технического сотрудника — Юрия Апатова, появившегося буквально из неоткуда. Вообще все в то время ломалось, менялось. Появлялись новые люди. РС ЕХБ возглавил Логвиненко. Правда, построив здание РС ЕХБ, он уехал в Одессу.

Отношения Логвиненко и Коменданта еще в России не сложились. На Украине Логвиненко востребован не был, я бы даже сказал, что он оказался в опале у нового украинского руководства - руководителя Украинского союза ЕХБ все того же Георгия Ивановича Коменданта. Знаю, что у семейства Логвиненко были некоторые проблемы в этой связи. Он жаловался мне об этом лично.

Он приезжал несколько раз в Москву, где мы виделись. Я к тому времени уже был значительным бизнесменом и купил ему некоторые подарки для дома, для семьи. Логвиненко проникся ко мне особыми чувствами. Не знаю, понимал ли он свою роль в сведении на нет молодежной активности в годы своего руководства. Я не задал этого вопроса, так как наступили новые времена. Я работал в издательстве «Протестант», был очень занят. Открылись неограниченные возможности, о которых мы еще несколько лет назад только мечтали. И все-таки я встречал Логвиненко как человека, много сделавшего для протестантов СССР, и оказавшегося в одночасье выкинутым на обочину, невоспринятого у себя на Украине.

Вскоре он умер. Мы расстались с ним дружески, правда, не прояснив некоторые вопросы. Может быть на том свете мы с ним встретимся и порассуждаем о том, что он считал правильно в своем труде, о его роли в судьбе баптистов СССР. Думаю, что сегодня в его актив можно занести проповеди. А вот выстроить внешние отношения ему не удалось. Ну а разгон молодежного служения — эти лавры, наверное, сотрудники ГБ вряд ли отдадут кому-то еще, хотя Лавриненко приложил к этому процессу и свою руку.

Молодежь 70-х (9-я часть). Епишин Николай Ильич.

Группы 70-х. Епишин Николай Ильич.

В армию я пошел верующим. Когда пришел домой из военкомата, мой брат увидел в моем личном деле слово «баптист». Его это возмутило, и он на этом слове расписался, так что слова «баптист» не стало видно.
  

Год службы прошел, и я начал говорить с сослуживцами о Христе, - к тому времени я уже был сержантом. Некоторые не сразу даже поверили, что я - верующий. Но вечерами у нас стали проходить диспуты. Второй сержант в моем отделении, хотя и не был верующим, но во время диспутов часто меня поддерживал. Два года прошли, я и приехал домой. Похоронил отца. После этого, в 1966 году, приехал в Москву.

Я знал про Центральную баптистскую церковь в Маловузовском переулке, ее посещал мой брат. Это была единственная протестантская церковь в Москве: туда ходили и пятидесятники, и субботники (адвентисты), и менониты, и методисты, и евангельские христиане, и баптисты. У каждой конфессии было свое руководство, свои домашние группы. Но единственной зарегистрированной церковью была баптистская церковь в Маловузовском переулке. Во вторник, четверг и воскресенье в церкви представители разных конфессий слышали единую проповедь. А когда расходились по домашним группам, то могли там говорить о своих деноминационных отличиях. Между баптистами и евангельскими верующими разницы почти никакой не было. Вероучение было у них одно и то же, отличия касались второстепенных вопросов. Жидков, Орлов, Карев были евангельскими христианами, Галяев, Клименко — баптистами, Шатров был «единственник» от пятидесятников.

Собрания проходили во вторник, четверг, в воскресенье — три собрания. Проповедникам было где проповедовать. Но проповедовали чаще всего евангельские верующие и баптисты. Мне лично нравились проповеди Карева, Жидкова, Кригера, Татарченко. В течение служения проповедовало обычно несколько человек. Дело тут не в качестве проповеди, просто такова была традиция баптистского и евангельского братства. В России не было традиции пасторской проповеди, она появилась в 90-е и не прижилась даже на сегодняшний день.

Сама Москва меня не слишком прельщала. Мне нравилась здесь церковь: много людей, есть молодежь, открыто проходят собрания. На съезды, пленумы приезжали старшие пресвитеры со всего СССР, звучали интересные проповеди. Это все меня увлекало. Сама же жизнь города мне не особо нравилась. В метро спустишься и едешь, города практически поначалу я и не знал. Разве только Красную площадь. Позже, когда начал ездить за рулем, понял, что Москва — интересный город.

Через год после моего приезда, в 1967 году, в церкви началось движение молодежи. Молодежный групп, когда я приехал, еще не было, была только группа подростков — человек 15. Я же был постарше, вернулся из армии. Армия в глазах молодежи того времени давала  некоторые преимущества. Если человек возвращался из армии христианином, он считался полноценным зрелым человеком. Они и физически был крепче, и духовно — на него можно было положиться. Развиваться поначалу руководство церкви нам не давало. На них давили из государственных органов, призывали руководство навести в церкви порядок. Мы же, молодые верующие, после служения любили оставаться в церкви: общались, молились вместе. Нам это делать не очень-то разрешали. Поначалу разговаривали с нами, потом стали просто выгонять из здания церкви. Запомнился за этим занятием помощник Жидкова — Савельев. И мы садились на речной трмвайчик и уплывали на Ленинские горы. Там  служение продолжалось, там же начались покаяния. Бывало еще по дороге идем до места собрания, а люди молятся молитвой покаяния. Так покаялся Саша Лемещенко. Подошел ко мне и говорит: «Хочу покаяться» (в будущем он станет пастором в поселке Салтыковка). И  прямо на тротуаре он стал молиться, мы его окружили от посторонних взглядов. Потом, когда началось уже бурное молодежное движение, милиция начала нас регулярно преследовать. Дважды нас задерживали. Один раз окружили с овчарками. Нас было уже около 60 человек к тому времени. Молодежь, видя облаву, кинулась в лес. Петр Абрашкин как крикнет: «Бараны, не в лес, а к дороге!» Так было легче скрыться от милиции.

В 1969 году я встретился с Александром Трофимовичем Семченко. Изначально я увидел в нем человека твердого и посвященного — настоящего христианина. Его привлекли как кларнетиста к служению в струнном оркестре, возглавляемом Анатолием Сазоновым. До женитьбы я снимал вместе с ним комнату в Столешниковом переулке. Частым гостем в той квартире был внук Льва Николаевича Толстого, Сергей Сергеевич. Я с ним много общался. Задал ему как-то вопрос: «Как же так, вы сами — христианин, а дедушка ваш... Говорят, что перед смертью он сказал: «Ухожу и не знаю, к какому богу». Он ответил, что Лев Николаевич был нормальным человеком и до конца жизни искал Бога. Верования внука Толстого отличались оригинальностью: он говорил, например, что ад — это временное положение человека. Помучается человек, и Бог его оттуда выведет.

Молодежное служение выстраивалось в то время довольно стихийно. Молодежь всегда собирается вокруг лидера. Мы выезжали в поездки по Москве и за ее пределы. Помню,  на октябрьские праздники (там неделя была выходных) поехали в Курскую и Брянскую области. Посетили Железногорск, Дмитриев, мой родной поселок Прогресс. С нами был струнный оркестр. До поездки я пришел к Михаилу Яковлевичу Жидкову, а он и спрашивает: «Как это вы поедете?! С оркестром! Меня же сразу вызовут в КГБ». Я отвечают ему, что все уже спланировано. Он понял, что уговорить нас не сможет, и дал еще денег на дорогу. Начальство, конечно, не поощряло нашу активность, но все-таки мирилось с ней. Открыто старались с нами не воевать. Симпатизировали молодежи Кригер, Колесников, Клименко. У меня из руководящих братьев был контакт практически со всеми, может быть за исключением Моторина.

С Бычковым был один случай. Когда мы распространяли литературу, Виктор Васильевич Стрельников (за ним уже КГБ охотился и вел слежку) привез сумки с литературой в Москву, в Маловузовский переулок. Бычков, увидев сумки, его не «сдал», а приказал занести их в свой кабинет. Следом пришли представители органов ГБ, но литературу не нашли. Бычков, как руководящий чин, обладал определенными правами, и фактически спас Стрельникова от тюрьмы.

Когда группа молодежи стала большой, мы решили разделиться. Идея пришла спонтанно. Группы возглавили Александр Семченко, Петр Абрашкин, я, Александр Федичкин. Позже Вера Блинова взяла под свое крыло группу подростков. Конкуренции между группами не было. Раз в месяц мы собирались на совместное общение: в центральной церкви, на балконе. Поначалу на таких служениях пел молодежный хор. Позже, когда встречи стали проходить по субботам, нас стали выпускать за кафедру. Из молодежи хорошо проповедовали Александр Федичкин, Александр Семченко. С годами из тех рядов молодежи на заметные посты выдвинулись некоторые братья: например, Сергей Ряховский, Алексей Смирнов.

Общались мы и с верующими, входившими в Совет церквей. Мы с Александром Трофимовичем помогали им при строительстве зданий. У меня контакт с ними всегда был хороший.

Молодежная работа не прошла незамеченной для органов. Меня вызывали в КГБ и предлагали сотрудничество. Одного из наших братьев, помогавших печатать журнал «Христианская юность», поймали с печатной машинкой. Он сказал о том, кто его послал, сказал о квартире в Столешниковом переулке, где мы печатали журнал. Туда пришли представители органов и меня тут же забрали. Отвели в отделение милиции. Я сказал им, что на печатной машинке печатать не запрещено законом. И тут вышел из другой комнаты молодой человек. Он предложил мне сотрудничество с КГБ, назвал свой телефон. Он предложил сообщать о новых людях, о гостях-иностранцах. Попросил меня не сообщать никому о нашей встрече. Но я ему ответил, что так не пойдет, что завтра же о нашей встрече будет знать вся молодежь церкви. После этого от меня на некоторое время отстали. Через несколько лет, правда, меня попытались выселить из Москвы. Думаю, не без «помощи» органов. Я написал на эту санкцию жалобу в  московскую прокуратуру. Исполнение решения приостановили, но не отменили. В федеральной прокуратуре сказали, что нижестоящая инстанция должна принять окончательное решение. Мне посоветовали обратиться к адвокату Резниковой. Я пришел к ней на встречу, она о моей ситуации уже знала. Предложила составить телеграмму Брежневу. На Калининском проспекте я отправил телеграмму Генсеку  Компартии СССР о своем незаконном выселении. Я не верил, конечно, что это поможет. Но недели через две меня вызвали в городскую прокуратуру. Прокурор сказал, что меня выселить не удалось. Но добавил, что отдельной квартиры в Москве мне не видать как своих ушей. Так всю жизнь и будешь, говорит, жить в коммуналке. Комнату в коммунальной квартире мне дали как электрику в РСУ Бауманского района. Но через некоторое время наш дом дал трещину, и жильцов стали отселять. Мою семью, правда, отселили последней. К тому времени я работал в другом месте и тамошние начальники помогли мне получить отдельную однокомнатную квартиру в районе Ваганьковского кладбища, в самом центре Москвы.

Когда я пришел на это новое место работы, в институт, расположенный в здании ГУМа, то сразу сказал, что баптист и что занимаюсь активным служением. Начальника это не смутило. Правда, через месяц к нему пришли из отдела кадров. Им звонили из КГБ и поинтересовались, кого это они взяли на работу. Начальник ответил, что я хорошо работаю, и отказался меня увольнять. Позже я предложил ему такой вариант: вместо сторожей пенсионеров я набираю баптистов, делаем дежурного электрика на сутки. Начальник согласился, и я набрал пятерых братьев. Сутки работаем, трое выходных, один в резерве.  Когда после шести часов вечера все сотрудники института уходили, оставался один дежурный электрик. К нему в дежурку приходили верующие братья. Однажды мы там даже провели совещание молодежи, приехавшей со всего Союза. Тогда моему начальнику поступил сигнал, о несанкционированных встречах. Мы не знаем до сих пор, стуканул ли кто-то, или просто за кем-то из нас была слежка. Все-таки здание Лубянки - в пяти минутах ходьбы. Гораздо позже мы узнали, кто мог нас сдавать органам.

Однажды мы встретились с одним иностранцем узким кругом — 6 самых проверенных человек. Наутро позвонила девушка-переводчик, которая устраивала встречу, и сказала, что мне надо быть осторожнее, так как на Лубянке знают об этой встрече. Вполне возможно, что сотрудники органов нас подслушали, так как мы находились на первом этаже и направив звукоулавливатель с улицы вполне можно было узнать, что происходит внутри помещения. Однако я не стал от этого более недоверчивым. В мою молодежную группу приходили в основном люди из мира. Я всем был рад и всех принимал. И в будущем многие из них стали известными служителями. Это и Леонид Бузенков, и Михаил Макаренко, и Александр Лемещенко, и Вадим Батуров. и Николай Балашов (помощник Патриарха Кирилла), Николай  Корнилов, Сергей Золотаревский.

Николай Балашов был сыном известного в советские времена телевизионного диктора. Николай искал Бога задолго до знакомства с баптистами. Он читал атеистическую литературу и выписывал цитаты из Библии. Как-то раз ему знакомые дали на неделю Новый Завет. Так он его переписал полностью от руки. В нашу церковь он пришел с женой Машей. Она тоже была из интеллигентной семьи, ее мама работала в ракетном конструкторском бюро у Королева. Поначалу он был очень осторожен. На первый же разбор Библии, который он посетил, на квартире моего брата Гедеона, нагрянула милиция. Николай учился в МГУ и очень перенервничал: боялся, что его исключат из университета. Он не знал, куда ему деть студенческий билет. Я забрал его себе, и Николай успокоился. Так этот студенческий билет милиционеры и не нашли. Охранять нас в квартире оставили одного милиционера. Мы довольно долго ждали, когда же закончится наше задержание. Наконец решили, что надо уходить. Миша Макаренко подошел к милиционеру, стоящему в дверном проеме, сграбастал его в охапку и переставил в сторону. Тот так и остался стоять в стороне. А мы ушли, и никто нас после этого не преследовал.

Через какое-то время Николай Балашов и еще несколько человек ушли в православную церковь. В нашей среде к таким переходам относились в целом с пониманием. Может поэтому они и ушли (смеется). До этого приехал к нам в церковь такой Игнат из Барнаула, бродячий проповедник православия - в сапогах. Он прожил в Москве неделю, вел аскетический образ жизни. Сам он к традиционному православию относился критически. Но за православную веру стоял горой. Мы все некоторое время были под его мощным влиянием. В его словах чувствовалась большая сила. Но увести за собой ему удалось только четверых. Трое вернулись, а Николай Балашов остался. Отношения с ним у нас сохранились, мы иногда до сих пор перезваниваемся. Потом он развелся с женой: у них не было детей. В Православии это допускалось, раз они не были венчаны. Женился второй раз, у них родились дети.

За те годы, что прошли с 70-х, многое изменилось. Оглядываясь назад, я могу сказать, что свобода все-таки привела к охлаждению христианского пыла. Тогда, в советское время, верующие проявляли большее посвящение. Они ясно осознавали, что с приходом к Богу,  что-то теряют в миру. Сегодня вера христиан больше совмещается с мирскими ценностями. Нам не давали учиться, мы знали, что в любой момент можем оказаться в тюрьме. Я даже с тех пор ни разу в Сибирь не летал, все думал, что поеду туда за государственный счет (смеется). Еще одно отличие: в советские времена среди христиан было много талантливых людей, в том числе и бизнесменов, но им не давали развернуться. Свобода дала таким людям возможность себя реализовать, но при этом многие из них духовно застыли. И третье. Много зрелых христиан уехало заграницу и оказалось выброшено за борт серьезного служения. Для себя я выбрал остаться в России и служить Богу тут. Это решение я принял, когда только вернулся из армии. Еще до армии на моих глазах в родном поселке был разрушен молитвенный дом баптистов. В тот самый момент я принял внутреннее решения встать на сторону гонимых. С того момента я искал что бы делать для Бога. И когда приехал в Москву, то понял, что Бог призывает меня к работе с молодежью. Я понимал, что это дело рискованное, за это могут посадить, но я от этого не мог отказаться. И позже, когда люди уезжали заграницу, я чувствовал: мое призвание — остаться здесь. В Америке я был, но понял, что это не мое. Даже русские дети, родившиеся в Америке, все равно остаются второсортными гражданами. Так, по крайней мере, говорил мне один брат. Да и жизнь там меня не прельщала. Я уезжал на месяц в отпуск, но мне становилось там скучно.

ПЕРЕУЛКАМИ ПАМЯТИ.......

Начало- молодежь 70-х.
Часть 1.


                                 "И много прожито
                                  И много пережито"



Мой религиозный путь начался далеко от Москвы, в Средней Азии. В 1964 году я поверил в Бога. В 1969 году впервые приехал в Москву в отпуск. К тому времени я закончил Каратауский Горно-строительный техникум по специальности «Промышленное и гражданское строительство», прочитал несколько раз Библию и даже имел опыт столкновений с безбожной властью. В церкви я работал с молодежью и собирался продолжать это служение по возвращении из поездки. 
Конец 60-х, 70-е — противоречивое время, его часто сегодня называют «эпохой застоя». У власти находился сначала еще полный сил, но постепенно начинающий дряхлеть Брежнев. Он и руководители идеологических отделов ЦК КПСС и КГБ определяли степень всех свобод в России, включая и религиозную. С другой стороны, именно в правление Брежнева была подписана Хельсинкская декларация, содержавшая обязательства по защите прав человека. Однако для верующих людей это было время реакции, жесткого преследования, которое то усиливалось, то несколько ослабевало. 

Пригород Фрунзе, нынешний Бишкек, 1982 год.
Два сына и пять дочерей приехали посетить угасающего отца. Папа умер в 1983 году, мама прожила еще 25 лет.


В Москву я приехал по совету отца. Он  давно предлагал мне съездить на родину - в Брянскую область. Деревня Писаревка, где жили мои родственники, произвела на меня гнетущее впечатление: российские деревни оказались намного беднее среднеазиатских аулов. В Москву я вернулся с легкой душой. 
У меня в кармане находился только один адрес – семейства Синицы,  Алексея и Анны и их детей Петра и Нины, живших в ближайшем Подмосковье. Так, налегке, со своим чемоданчиком, полный волнующих и неопределенных ожиданий, я добрался до Балашихи, где меня и приютили эти славные, совершенно незнакомые мне  на тот момент люди. Я и по сей день очень им благодарен за участие, и иногда с грустью вспоминаю, что вероятно еще недостаточно отблагодарил эту первую семью, приветившую меня на новом месте.
Надо ли говорить, что на девятнадцатилетнего молодого человека из провинции Москва производила завораживающее впечатление. Вот уж поистине, «не насытится око зрением»! Мне не хватало часов в сутках, все хотелось увидеть, везде побывать. На тот момент, еще не успев хорошенько ни с кем подружиться, я предпринимал свои москвоведческие вылазки в основном самостоятельно. Иногда они дарили мне бесценные уроки, те, что вспоминаются и по прошествии многих лет.
Помню, я несколько раз пытался пройти в мавзолей Ленина. Но очереди, длиной в несколько километров, мою решимость быстро рассеивали, хотя времени свободного тогда еще хватало. Однажды я шел по Красной площади и увидел делегацию из Украины, увешанных кинокамерами и фотоаппаратами людей, напоминавших журналистов. Я решил, что со своим фотоаппаратом легко сойду за участника делегации. Мы прошли прямо к входу, без очереди. Журналисты перед входом сложили свои кинокамеры и вошли внутрь Мавзолея.  Я же свой фотоаппарат спрятал под пиджак, и чтобы он не выглядывал,  оттопырил карманы. Когда я вошел внутрь, ко мне бодрым шагом приблизился солдат.  Мысленно я уже попрощался с фотоаппаратом «Киев», подарком отца. «Вынь руки из карманов», - только и сказал страж могильного порядка мне. Я видел, как напряженно всматривалась в меня охрана, стоявшая на каждом повороте. Они заметили мой фотоаппарат, но не стали поднимать из-за  него шум. Решили, видимо: ну что может сделать молодой провинциал? Какую диверсию провести? На бомбиста я был совсем не  похож. Сам же я, весь взмокший от волнения, не слишком хорошо рассмотрел вождя мирового пролетариата. Правда после выхода из усыпальницы меня еще долго окрыляло воспоминание о том, как  легко мне удалось пройти в Мавзолей и даже пронести с собой фотоаппарат.
С большим интересом я продолжал самостоятельно исследовать Москву. Кремль, музеи, столичное многолюдство, метро, интересные встречи — все привлекало мое внимание, будило воображение, пробуждало мечты. Москва захлестнула меня своим ритмом, впечатления менялись  как в калейдоскопе, и я как-то незаметно для самого себя стал забывать те места, где  вырос; молодежь, которой собирался посвятить свою жизнь. Я твердо решил остаться здесь, и уволился с прежней работы. Старшая сестра прислала мне трудовую книжку, и я стал искать работу в столице.
Москва в любое время представляет собой трудный экзамен для молодого человека, и далеко не все приезжие, думаю я,  смогут в ней закрепиться. Чтобы почувствовать себя здесь своим, нужно недюжинное терпение, умение приспособиться к человеческому равнодушию, к многолюдству, в котором как в морской глубине: можно легко затеряться, но можно и совсем пропасть. Здесь на тебя никто не обращает внимания, ты вроде бы никому не нужен. Выдержать одиночество в многолюдстве – самая трудная задача для любого молодого человека, особенно с периферии.
Правда, не чувствовать себя одиноким мне помогали мои новые знакомые. Петя Синица оказался младше меня на несколько лет, и я очень скоро с ним подружился. Он ввел меня в московскую молодежную христианскую среду того времени, сосредоточенную в основном вокруг единственной и потому самой большой в СССР баптистской церкви в Маловузовском переулке.

1988 год. Квартира Петра Абрашкина, Рязанов Петр снимает очередное заседание редакции газеты.

К церковной молодежи я бы отнес на тот момент человек 30-40, хотя всего за несколько лет их число возросло на порядок. Но сблизился я, конечно, не со всеми. Кроме Пети Синицы, я быстро сошелся с Николаем Ильичем Епишиным, по прозвищу Брянский, приехавшим на покорение столицы из далекого села Прогресс Брянской области. (Наша среда не была блатной, но прозвища, или так называемые кликухи, были в ней распространены. То ли это дань еще недавнего школьного детства, то ли неосознанная память лагерей, через которые прошло столько наших соотечественников). Епишин-Брянский выделялся на общем фоне своим задором и активностью.
Иногда мы приезжали по грязным раскисшим проселочным дорогам в его родное село, словно в насмешку названное «Прогрессом», где неудобства бытовые с лихвой компенсировались теплым приемом его радушных родственников.
С Николаем Ильичем Епишиным мы дружны и по сей день, он несет пасторское служение в церкви в поселке Немчиновка. Что касается моего прозвища, то в молодежной компании я был известен как Саша Джамбул, по названию города в Казахстане. Позже всю группу молодых людей, которых я возглавлял, стали называть «джамбульцами».
Кроме Епишина, в нашей молодежной компании сразу выделились сестрички-двойняшки Блиновы, или как мы называли их – Блинчики. Одна из них впоследствии стала моей женой.

Мой друг из Германии, Генрих Флорик, посетил меня после возвращения из тюрьмы. Все три года моего заключения его миссия поддерживала мою жену.
Спасибо ему большое!


Запомнился мне и появившийся чуть позже в нашей компании Петя Абрашкин, тоже весьма нестандартная личность.  Своими суждениями и внешним видом он выделялся на общем фоне.
Привлекал к себе многих людей и впоследствии тоже организовал группу Александр Федичкин, представитель известного в баптистской среде семейства. Его группа называлась МГУ — московская группа учащихся. На тот момент все члены его группы учились в образовательных учреждениях, в основном вузах.
Если я и Николай Епишин приехали в Москву недавно, то Федичкины  были потомственные москвичи. Родители Александра верили в Бога. Отец – Василий Прокофьевич, известный христианских деятель,  сам представлял большой христианский клан. Вениамин Леонтьевич Федичкин,занимал должность старшего пресвитера по Московской области. Будучи близкими родственниками, они тем не менее казались мне совершенно разными людьми. Если Вениамин Леонтьевич слыл ярым противником христианской активности и сторонником существующей власти, то Василий Прокофьевич — наоборот лояльности к власти не проявлял. Долгое время, как мы узнали гораздо позже, известный баптист-инициативник Геннадий Константинович Крючков, скрывался в квартире Василия Прокофьевича в районе станции Марк, на окраине Москвы, около Дмитровского шоссе.
Кроме группы МГУ или по-другому, группы интеллигенции Александра Федичкина, существовала группа Николая Епишина. Ее членов звали «брянскими».
Группы тогда возникали вокруг лидера. Появлялись они главным образом потому, что молодежи становилось в церкви все больше. Слишком большие компании верующих могли привлечь внимание заинтересованных органов, вот и приходилось делиться.
Интересно, что самая первая группа возникла вокруг Петра Абрашкина. И это отделение поначалу вызвало неприязнь и критику со стороны остальной еще не разбившейся на группы молодежи. Петр собрал вокруг себя талантливых певцов и музыкантов. Помню, некоторые сестры из его группы играли на гитарах, что выглядело по тем временам вызывающе. Сестрам не приличествовал этот легкомысленный туристический инструмент. Сестрам, по представлениям церковной общественности того времени, гораздо больше подходили  мандолина или аккордеон. Группу свою Петр Абрашкин назвал «Джаз-бэнд». Сам он музыкантом не был, но группа его выделилась и некоторое время задавала тон. Ему хотелось быть популярным среди молодежи. На интерес со стороны старших прихожан он не рассчитывал. К молодежи большинство старших верующих относилось с опаской. Руководство представители властных структур всегда ругали за неуправляемую молодежь. Но экстравагантный и неуравновешенный характер Петра не дал продержаться группе долго. Зато после ее распада другие лидеры создали свои группы.

В моей квартире на Маломосковской группа "джамбульцев" по какому-то поводу.
Поют однако...


Моя группа, «джамбульцев», стала самой многочисленной и, на мой взгляд, самой организованной и активной. Группа московской интеллигенции,  руководимая Александрам Федичкиным, реже, чем  мы, пускалась в авантюры, отличалась послушанием и была на хорошем счету у старших братьев. Они тоже были талантливы, и в сравнении с членами нашей группы, образованы. Приезжие парни и девушки редко могли этим похвастаться. Верующим молодым людям легче было затеряться в студенческой среде и закончить московский вуз. Конечно, при вступлении в комсомол нужно было открыто говорить о своих убеждениях. Многих на этом этапе выгоняли из институтов и университетов. Но кое-кому вуз закончить удавалось.
В мою группу вошли те, кто оставил группу Петра Абрашкина. Наша группа просуществовала довольно долго. С 20 человек группа расширилась до более чем 100. О величине группы свидетельствует тот факт, что за время ее существования мы сыграли около 60 свадеб.
Группы пополнялись в основном за счет детей верующих родителей. Мамы всеми правдами и неправдами пытались приобщить своих чад к христианской деятельности, просили лидеров групп взять своих детей к себе. Принадлежность к группе давала возможность не оставить церковь ради мира, не потерять свои убеждения. Если бы не наши группы, то многие молодые люди так и не пришли бы в церковь.
Понятно, что принадлежность к группе вовсе не означала спокойной жизни. Помимо того, что нас временами гоняла милиция за молитвы и пение христианских гимнов в общественных местах, мы начинали узнавать верующих из незарегистрированных церквей. И когда руководство церкви узнало об этом, оно уже всерьез забеспокоилось. Да и власть опасалась слияния молодежи из регистрированной церкви с нерегистрированными активистами-христианами. У «инициативников» тоже была своя молодежь, их имена были хорошо известны в органах защиты правопорядка и госбезопасности. 
Нам трудно бывало найти место для встреч, и некоторые москвичи открывали нам свои квартиры. Конечно, было заметно что, по выражению героя «Мастера и Маргариты», многих москвичей квартирный вопрос по-прежнему  мучил. Но среди молодежи я не чувствовал разделения по признаку «москвич-немосквич». На общение больше влияло происхождение и воспитание. Большинство прихожан-москвичей было простыми людьми. Нам принимали в гости и семейство Алферовых, и семейство Беловых, и большая семья Гедеона Епишина, жившего в бараке на окраине Москвы, около метро Щелковская. Несмотря на тесноту в этом доме нам всегда были рады.
Мы шли на различные хитрости и старались отмечать все возможные дни рождения: свои, родственников, братьев и сестер во Христе, бабушек и дедушек, которые приглашали нас в свои семьи, особенно, если там были неверующие дети. Мы знакомились с ними, общались. Некоторые люди слушали нас с интересом, некоторые с негодованием, и даже вызывали милицию. Но таких энергичных молодых людей как мы было трудно удержать.
Как в любой церкви, в баптистской церкви в Маловузовском переулке существовала фасадная жизнь и закулисная: о самом интересном для нас мы порой узнавали в коридорах, а не с кафедры. Молодые люди часто приходили на служение, когда свободных мест в зале уже не оставалось. Но нас это нисколько не огорчало, ведь в коридоре порой можно было познакомиться с очень интересными людьми: служителями, пресвитерами, и даже старшими пресвитерами из других городов и республик СССР, приехавшими в Москву и по какой-то причине не успевшиит занять места поближе к кафедре. Там, в коридоре, завязывались знакомства, продолжавшиеся долгие годы, а некоторые из них длятся и по сей день. 
Моя первая профессия в Москве была связана со строительством. Устроился я так называемым лимитчиком в строительную организацию – «Строительно-монтажный поезд №102». Попал  на строительство первой очереди Курского вокзала, той, чья крыша и по сей день напоминает горбушку.
Начав работать, я стал жить на съемных квартирах, и долгое время снимал угол вместе с Николаем Ильичем у одной бабушки в Столешниковом переулке. У этой образованной старушки-баптистки из потомственной дореволюционной интеллигенции  была душевнобольная дочь, Тина. Старушка убеждала нас, что после ее смерти дочь сможет жить самостоятельно. Но, конечно, этого не произошло.
Старушка ходила в церковь, дружила с другими представителями церковной интеллигенции. Надо сказать, что молодежь в наше время довольно высокомерно относилась к старшему поколению. Помню частого гостя в этом доме, родственника Льва Николаевича Толстого. С ним мне доводилось беседовать. Он преподавал  английский язык и тоже посещал баптистскую церковь в Маловузовском переулке. Ее он всегда критиковал. «Как можно слушать четыре проповеди!» - говорил он. Ему не нравилось, что каждый из проповедников говорил о своем. Помимо баптистской церкви он ходил еще и в католический костел, и часто пересказывал услышанные там проповеди.
Я понимал, почему в баптистской церкви обычно четыре проповеди. Не могло быть так, что из  четырех проповедей все окажутся пустыми, хотя бы одна оставалась в памяти. В целом, уровень проповедников в баптистской церкви и вправду был довольно низким. Правда, когда я приехал в Москву, еще проповедовал А.В. Карев. К сожалению, я часто пренебрегал возможностью послушать его проповеди. Хотя в воскресенье утром и в четверг вечером церковь была забита до отказа: люди приходили слушать Карева. Как проповедник, он на голову отличался от других братьев. Впрочем, он был не единственным талантливым проповедником. Мне запомнились проповеди [С.T] Тимченко, инженера-строителя по основной профессии, Артура Иосифовича Мицкевича и др.

Очередное заседание редколегии газеты "Протестант"

Молодежь редко следует предписаниями регламента, правил. Мы не были исключением. Встречались после работы, почти каждый день.  Вечера вторника, четверга и субботы, а также  воскресный вечер мы проводили в Центральной церкви в Маловузовском переулке.
Молодежь не торопилась к началу вечерних  собраний. Это называлось, «собираться под “благодать”», то есть когда с кафедры проповедник говорил «благодать Господа нашего Иисуса Христа, любовь Бога Отца и общение Святого Духа…». Встречались мы в около органа и, поскольку в церкви после собраний оставаться не разрешалось, мы, как правило, к кому-то ехали или шли пешком до Курского вокзала (ближайшее метро к церкви), где долго-долго друг с другом прощались. Позже, когда открылась станция метро площадь Ногина (сегодня станция метро «Китай-город»), мы стали ходить к ней. 
В летний период молодежь любила сесть на речной трамвайчик, добраться на нем до Ленинских гор, подняться на одну из гор и там устроить молитвенное собрание, естественно с пением гимнов. Часто пение заканчивалось приходом милиции, разгоном и последующим выговором старшим братьям за то, что они плохо воспитывают свою молодежь.
В воскресное утро мы  любили уехать в какую-нибудь маленькую поместную церковь в области, где молодежь встречали с удовольствием и разрешали ей участвовать в богослужении, чего не было в Центральной церкви.  Тут мы и проповедовали, и пели, и читали стихи. Любимым занятием было после служения громко с вызовом спеть в электричке и улепетывать потом по вагонам от милиции, что считалось у нас верхом геройства.
Такие поездки тоже были поводом для серьезного разговора со старшими братьями. Они собирали нас после собрания на очередное пропесочивание. «Ай-ай-ай, что вы желаете! Вы же закроете своими действиями церковь!» Сказать, что эти слова вызывали в нас сожаление, так нет, этого не было.  Молодежь наоборот радовалась, что таким образом проявила неповиновение власти и продемонстрировала своеобразное свободолюбие.
Одним из частых мест посещения молодых людей церкви была Третьяковская галерея, потому что в ее залах религиозной живописи очень легко можно было завести разговор о Христе. Ходить на концерты и в театры у христианской молодежи не считалось хорошим тоном.
Открытое благовестие в 70-е годы запрещалось. Церковь в основном пополнялась за счет детей верующих родителей. Вообще приводить детей в церковь не разрешалось.  Но на существование совершеннолетней молодежи в целом закрывались глаза. С улицы в церковь люди тоже приходили, потому что любая бабушка-баптистка – миссионер. Такие бабушки заговаривали с людьми в трамвае и говорили, что идут в церковь. Все-таки в многомиллионной Москве Центральная церковь была единственной баптистской церковью, и потому некоторые люди приходили из любопытства, и кто-то оставался.
Церковь в 70-е насчитывала 5500 членов по списку. Годы спустя, в конце 70-х, мы прошлись по большинству этих адресов и около половины членов не нашли. Кто-то умер, а родственники не сообщили, кто-то поменял место жительства.
О молодежи 70-х можно и нужно говорить долго, подробно. 10-летие между моим приездом в Москву оказалось действительно интересным и насыщенным событиями. За это время многое удалось сделать. Если приезжал я в 1969 совсем еще молодым человеком, никого не знавшим в Москве, мало видевшим, то в 1980-м, в год Олимпиады, меня вызывали в КГБ и давали выбор: либо я уезжаю на время соревнований из Москвы, либо меня на это время сажают в тюрьму. К тому времени многих молодых людей нашей церкви уже хорошо знали в органах госбезопасности.  Но об этом мы еще поговорим.